Глава 3. Разговор.

      Воспоминания о недавней встрече с женой отдавались теплом и некой тоской в сердце. Александр нежил надежду, что однажды он выберется со дворца навсегда, сможет вернуться в свою прежнюю жизнь, облаченную свободой, или ее иллюзией, он хотел чтобы было как раньше: писать друзьям чаще чем два раза в неделю, сочинять стихи, - конечно, он мог делать это и тут, во дворце, но ему не нравились рамки, которые устанавливал Император, чтобы "солнце русской поэзии не писало слишком вольнодумно", - ходить на балы с Натали, да что уж там, ему просто не хватало из прошлой жизни той свободы.       — А свобода ли это была? - в один из как всегда скучных дней, задался вслух вопросом Пушкин. Слуга, что стоял у двери, - Александру, после его почти окончательного выздоровления приставили слугу, который будет и охранять писца, и исполнять его прихоти, - вопросительно на него посмотрел. Поэт же на это лишь отмахнулся. — Мысли вслух.       Все дни проходили до утомительного однотипно: ранний подъем, которого Саша так и не понимал (неужели у кого-то ив правду есть желание просыпаться раньше полудня?..), завтрак, стихи, обед, снова стихи, ужин и так по кругу.        В один из таких дней он решил, что пора всё менять, вернуть хотя бы свою раннюю «иллюзию» свободы. Или, по крайней мере, попробовать это сделать. Утром, сразу после завтрака, Саша остался в коридоре, ведущем из столовой в другие части дворца, дабы не тянуть и поговорить с Его Императорским Величеством на эту тему.       Через минут десять его ожидания, двери с слабым скрипом открываются, являя пустому, за исключением поэта, коридору Царя. Николай, заприметив взглядом Пушкина, чуть щурится, понимая, что тот не просто так тут стоит, но все же подходит ближе.       — Александр? Вы что тут? - интересуется Романов, скрещивая руки на груди, Саша чуть наклоняет голову вперед, соблюдая некую субординацию в данном моменте.       — Николай Павлович, я… хотел бы поговорить.        — Так говорите. Но у меня времени не так много, поэтому предлагаю пройтись ко мне в кабинет и вы по пути расскажете, зачем эе поджидали меня. - указывая рукой следовать за ним в продолжение коридора. Пушкин кивнул, идя неспешным шагом следом.       — Понимаете, в чем дело… я бы хотел уточнить, когда я смогу покинуть дворец и вернуться к своей прошлой жизни? - на выдохе, произнес поэт, странно, но слова давались необычно тяжело.        Николай на вопрос никак не отреагировал, лишь продолжил идти выверено ровно, даже не оглядываясь, поспевает ли Пушкин за ним. Спустя тяжелую паузу, как казалось Александру длившуюся вечность, Романов всё же произнес тихо, со вздохом.       — Александр… не стройте из себя глупца, вы же прекрасно понимаете, что я не позволю вам более устраивать дуэли, носящие угрозы вашей жизни и здоровью.        — Николай Павлович, я и не говорю про дуэли…        — Нет. - не дав договорить сказал Николай ровным тоном, не терпящим возражений. После этого было сразу понятно, что спорить дальше просто не имеет смысла и поэтому Саша замолчал.        Так они и дошли до кабинета самодержца, у которого Романов лишь сказал Александру идти к себе в покои, потому что, мол, у него дела, работа, страна и нет желания, чтобы ему кто-ли о сейчас мешал и отвлекал от обязанностей. Спорить ни желания, ни возможности не было, поэтому пришлось послушаться.

***

      Прохладный ветерок доносился с приоткрытого окна, взъерошивая волосы писца, сидящего за столом с пером в руках, но ничего не пишущим. Александр который раз прокручивал в голове утренний разговор с Николаем и пытался выяснить, полностью ли тот против этой идеи, или, пока что только строит такой вид. В любом случае, конечно, ближайшее время прямая свобода ему не светила, даже её иллюзия.        Поэтому Саша пытался придумать какой-нибудь хитрый ход, чтобы обойти эту систему. Ему в голову лезли различные мысли, по типу подкупа (бессмысленно, но все же вдруг бы получилось), договора с кем-нибудь из слуг, что тот будет его выпускать и, даже, по типу побега мысли приходили в бренную голову. Последнее, кстати, казалось наиболее действенным вариантом из всех, поэтому на нем он и зациклился, продумывая тонкости побега.       Сбегать напрямую через двери дворца было глупо, поэтому из всех вариантов поэту пригляделось окно.        Связать простыни, наволочки и так далее - не гениально ли? конечно гениально, с этим спорить просто нельзя было. По крайней мере, так казалось Саше.        Продумав все до единой мелочи, Александр прикрыл дверь в свои покои, сказав слуге, что чувствует себя неважно, соорудил своеобразный канат, проверяя его на прочность. Пушкин одел самые темные вещи, чтобы на улице его было почти не видно, и открыл окно шире, смотря на ночной Петербург, освещаемый фонарями.        — Ночной Петербург… как я тебя люблю. - прошептал летописец, вдыхая морозный воздух столицы. Саша уже собирался спустить канат вниз, предварительно зафиксировав другой конец за ножку стола, как вдруг услышал топот шагов за дверью покоев, а следом и отдаленные голоса, которые с каждым шагом приближались всё ближе и ближе.        Времени на раздумья оставалось ничтожно мало, что когда он собирался уже перевешиваться из окна, дверь его покоев открылась, являя на пороге слугу и… графа Бенкендорфа, в горле встал ком, а конечности будто окаменели, он не продумал, что слуга сообщит царю, мол, "его высочество месье Пушкин чувствует себя неважно". Ошибся, не продумал…