Часть 12

Элизабет с силой швыряет окурок в траву, раздавливая его носком ботинка. Грудь сжимает тревога — липкая, вязкая, как туман перед бурей. Она бросает последний взгляд на темнеющий лес и резко разворачивается, решительно направляясь к дому. Что-то там, среди деревьев, зовёт. Или предупреждает. И всё нутро кричит — нельзя это игнорировать. Внутри тихо. Дом будто затаил дыхание. В коридоре тени ложатся тяжелыми пятнами, будто сами стены наблюдают за ней. Элизабет быстро заходит в комнату. Срывает с себя растянутую футболку Коула — ткань всё ещё пахнет им, чем-то острым, древесным, притягательным — и на секунду руки замирают. Она почти... Нет. Не сейчас. Не об этом. Быстро надевает свою чёрную майку, кожаную куртку — знакомую, как вторая кожа, как щит. Проверяет пистолет: магазин полон, предохранитель на месте. Холод металла в руке успокаивает. Спустившись вниз, она находит Ллойда у входной двери. Он уже в полной готовности, винтовка в руках, взгляд сосредоточен. Будто и не уходил никуда с того момента, как заступил на дежурство. — Видел огонёк? — шепчет Элизабет, подходя ближе. Ллойд молча кивает. В его глазах отражается то же, что и в её — настороженность, напряжение. Но ещё и спокойствие, почти ледяное. Он всегда такой. Камень среди шторма. — Пойдём посмотрим, — добавляет она, не дожидаясь команды. Они выходят в ночь. Ветер шепчет сквозь ветви, словно предостерегает. Под ногами шуршит сухая листва, и каждый звук кажется громче, чем должен быть. Луна льёт бледный свет, бросая на землю мозаики из света и тени. Ллойд идёт первым — тихо, точно, уверенно, как будто слышит лес, как будто он часть его. Элизабет идет следом. Она держит пистолет наготове, взгляд метается в темноте. Где-то впереди — тот самый огонёк. Он вспыхивает и исчезает, как мираж. То ближе, то дальше. Будто играется с ними. Будто заманивает. С каждой секундой тревога усиливается. Она чувствует, как пот стекает по позвоночнику. Но страх превращается в решимость. Что бы это ни было — она узнает. Либо встретит лицом к лицу. Либо уничтожит. В лесу сгущается тьма. Но теперь они в ней не потеряны. Они продвигаются всё дальше в лес, шаг за шагом погружаясь в темноту, где даже шепот ветра кажется чужим. Элизабет идёт почти на цыпочках, чувствуя, как каждое движение может нарушить зыбкое равновесие ночной тишины. Хрупкие ветки пружинят под ногами, листья шуршат так, будто кричат. Воздух сырой, пахнет прелью и страхом. Огонёк впереди мерцает, как призрак — то появляется, то гаснет за чёрными силуэтами деревьев. Он зовёт и пугает одновременно. Элизабет не отводит взгляда, будто боится, что, если потеряет его из виду, всё исчезнет — и она, и лес, и смысл происходящего. Внезапно Ллойд резко останавливается и без слова тянет её за руку, утаскивая в густые кусты. Она с трудом удерживает равновесие и падает рядом с ним, с шипящим вдохом. Его рука прижимает её плечо к земле, губы почти касаются уха. — Тихо, — выдыхает он. Её сердце колотится, как пойманная птица, грудь сотрясается от быстрой дрожи. Она сжимает зубы, борясь с паникой, и прислушивается. Сквозь плотную листву доносятся чужие голоса. Не слова — нечто гортанное, искажённое, будто тени говорят своим языком. Ллойд осторожно раздвигает ветки, и перед ними открывается вид на поляну. В центре горит костёр, пляшущие отблески которого вырывают из темноты страшную картину. Вокруг костра сидят люди. Грязные, в рваной одежде, с лицами, покрытыми копотью и усталостью. Они едят — что-то мясистое, жареное. Поначалу Элизабет не понимает, что именно. Но потом… она замечает. Обрывок ткани. Знакомый узор. Что-то, что недавно было частью чьей-то одежды. Куски плоти. Пальцы. Горло сжимает судорога. Она отводит взгляд, сжимая кулаки, чтобы не выдать себя. Рвота подступает к горлу. Рядом Ллойд почти незаметно сжимает её руку, будто якорь в этом ужасе. — Господи… — еле слышно шепчет она. Это не просто дикие люди. Это те, кто когда-то, возможно, были как они. Те, кто выбрал путь, в котором голод оказался сильнее морали. Каннибалы. Хищники в облике людей. Элизабет чувствует, как внутри неё что-то ломается. Мир, и без того жестокий, обнажается в своей первобытной дикости. Где заканчивается человек и начинается зверь? Сколько ещё она сможет оставаться на той стороне, где кровь — это всё ещё грех, а не средство выживания? Они замирают в кустах, сливаясь с ночной тенью, словно сами становятся частью леса. Даже дыхание кажется слишком громким, слишком предательским. Вокруг — гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра и приглушённым бормотанием. Это не просто звуки — это варварская симфония, от которой внутри всё холодеет. Элизабет чувствует, как Ллойд рядом затаил дыхание. Его тело напряжено, как струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Он тоже всё понял. Ужас того, что они видят, настигает их молча, без громких криков и драматических жестов. Только стынущая кровь в жилах и липкий холод на коже. Костёр освещает уродливую картину: измождённые, оборванные фигуры людей, что уже давно перестали быть просто выжившими. Они смеются — тихо, хрипло — и жуют мясо, обугленное на огне. На обрывках ткани, лежащих рядом, Элизабет различает символ — кусок чей-то куртки, когда-то принадлежавшей человеку. Их разговор, звучащий урывками, впивается в сознание, как осколки стекла. — …видели кого-то… у дороги… — …приведем… они подойдут… сами… — …сегодня будет мясо… свежее… Каждое слово звучит, как удар по нервам. Холодный страх пронизывает её до костей. Они говорят о них. О группе. О тех, кто остался в доме, ничего не подозревая. Они планируют ловушку. Живой ужин. Элизабет ловит взгляд Ллойда. Его глаза полны того же, что бушует в ней: страх, отвращение, гнев. Но ещё — решимость. Они не позволят этому случиться. Они не отдадут своих. Ллойд медленно, почти незаметно, отводит руку от винтовки и аккуратно отпускает ветки, скрывая их снова в тени. Он подаётся к ней ближе, его губы почти касаются её уха, когда он шепчет: — Уходим. Сейчас же. Элизабет кивает, не позволяя себе дрожать. Это не время для паники. Это время выживать. Но сердце гремит в груди, как барабан, будто предупреждая о надвигающейся буре. Они отступают, шаг за шагом, медленно и молча, стараясь не зацепить ни одной ветки, не нарушить этот хрупкий покров ночи. Каждый их шаг — вызов судьбе. Элизабет чувствует, как пот стекает по спине под кожаной курткой, но она не останавливается. Молиться бесполезно. Только действовать. Позади остаётся костёр. Позади — пламя, которое освещает зверей в человеческой коже. А впереди — ответственность. Они несутся сквозь лес, как загнанные звери, не различая троп и направлений. Корни хватают за ноги, сучья хлещут по лицу и рукам, оставляя царапины, но они не останавливаются. Страх, плотный и липкий, подгоняет их вперёд, выжимая последние силы. Сердца бьются в бешеном ритме, легкие горят от нехватки воздуха, но каждый шаг приближает их к единственному, что сейчас имеет значение — к спасению. И вот — тусклый свет. Призрачное свечение окон деревянного дома сквозь деревья — как маяк в этом безумии. Они бросаются к нему, уже не думая ни о тишине, ни о осторожности. Только бы успеть. Врываются внутрь, как порыв ветра — шумные, перепуганные, на грани паники. Элизабет срывается на крик, голос дрожит, но в нём столько ужаса, что игнорировать его невозможно: — Просыпайтесь! Каннибалы! Они в лесу! Её слова взрываются в тишине дома, как выстрел. На лестнице появляются сонные, ошарашенные лица. Первым спускается Коул — хмурый, босой, с растрёпанными волосами. За ним с одеялом на плечах — Ния, зевая и моргая от яркого света. Следом — Зейн и Джей, с полуоткрытыми глазами, не понимающие, что происходит. Кай уже собран, глаза настороженные, руки автоматически тянутся к оружию. — Что за чёрт? — бурчит Коул, раздражённо потирая глаза. — Почему вы орёте, как будто конец света? Ллойд тяжело дышит, плечи вздымаются от напряжения. Он стоит рядом с Элизабет, одной рукой придерживая её за плечо — то ли поддержка, то ли чтобы не дать ей упасть. — Мы видели их, — хрипло говорит он. — В лесу. У костра. Люди. Они ели… человека. В комнате воцаряется гробовая тишина. — Они говорили о нас, — добавляет Элизабет, её голос ломается. — Хотят заманить. Привести. Словно на охоту. Они знают, что мы здесь. И они голодны. Коул уставился на Элизабет так, словно перед ним стояла чужая — незнакомая, исцарапанная, растрёпанная, с глазами, в которых метался дикий огонь. В тишине его взгляд был тяжелым, словно весомым приговором. Он молчал, изучая её лицо, пытаясь определить: то ли она говорит правду, то ли окончательно слетела с катушек. — Каннибалы? — наконец, выдавил он, и слово повисло в воздухе, как ядовитый пар. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, натянутой. — Элизабет, что ты несёшь? Это бред какой-то. Вы оба просто перенервничали, пересидели в кустах, напридумывали себе... Он оборвал себя на полуслове. Потому что увидел выражение её лица. Никакой истерики, никакой паники — только жесткая, выжженная решимость, застывшая в её взгляде. Её глаза были холодными, как лёд, и в то же время полными огня. Ния спустилась по лестнице, кутаясь в клетчатый плед, и остановилась в полутьме коридора, как испуганная птица. Она выглядела потерянной, её зрачки были расширены, дыхание прерывистым. На губах – немой вопрос, на который она боялась получить ответ. Джей стоял чуть поодаль, у стены, и впервые за всё время на его лице не было и намёка на насмешку. Он смотрел на Ллойда, потом на Элизабет, и медленно покачал головой, как будто не верил, что такое вообще возможно — но и пошутить на эту тему не решался. Кай, в своей обычной молчаливой манере, стоял у подоконника. Луна освещала часть его лица — жесткое, сосредоточенное. Он был единственным, кто не выглядел потрясённым. Только нахмуренные брови выдавали напряжение. — Я видел, — вдруг сказал Ллойд. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась такая тьма, что все повернулись к нему сразу. — Мы оба видели. Костёр. Пятеро человек. Обугленные куски мяса. Одежда... — он замолчал, сжал кулаки. — На одном был рукав. Такой же, как у того парня с караваном. Его больше не видели с тех пор, как он ушёл в лес. Элизабет сжала руками куртку у себя на груди, чтобы хоть как-то успокоить бешеное сердцебиение. Она чувствовала, как дрожит всё тело. Но не от холода. От отвращения. От гнева. От ужаса, который она теперь не могла выдавить из себя ни слезами, ни криком. Он въелся в кости. — Они говорили о нас, — продолжил Ллойд, глядя прямо на Коула. — “Недалеко видели людей. Надо пригласить. Ужин будет славный.” Их слова. Их голоса. Мы слышали их. В комнате стало гробово тихо. Только где-то наверху заскрипели половицы — будто сам дом замер в напряжении, затаил дыхание. Капли дождя, начавшегося внезапно, стали стучать по крыше, как барабанная дробь, придавая моменту ещё больше жуткой театральности. Ния прижала руки к лицу, сдавленно всхлипнула. Джей шумно выдохнул и отшатнулся от стены. Кай отлип от окна и подошёл ближе, в его глазах уже не было ни капли сомнений. А Коул молчал. Его лицо стало каменным, а рука медленно потянулась к поясу — он проверял кобуру. Пальцы легли на рукоять пистолета, как будто сама тень увиденного передалась ему через рассказ. Элизабет сделала шаг вперёд. В её груди горела ярость, как будто её только что заковали в броню. Голос её прозвучал тихо, но с отчётливой сталью в каждом слове: — Они уже не люди. Просто звери в обносках. И они знают, что мы здесь. Они уже начали охоту. Она обвела взглядом каждого из них, по очереди. В её глазах больше не было страха. Только решимость. Только оголённые нервы. — Если мы не ударим первыми — мы станем их следующим “ужином”. Тишина. Только дыхание, только дождь. А потом — щелчок. Коул взвёл затвор. — Что ж, — проговорил он хрипло, — значит, охота началась.