Данищевские

Николай Васильевич Гоголь, в длинном сером пальто, подошёл к дому Данишевских. Дом стоял чуть в стороне от главной улицы, утопая в лёгком сумраке и запахе палёных листьев. Он постучал. Через мгновение дверь отворилась, и в проёме показалась Лиза Данишевская — в белом воротничке, с тёмными серьёзными глазами и тонкой рукой, всё ещё сжимавшей перо. — Николай Васильевич? — удивлённо произнесла она. — Вы так тихо подошли... будто из воздуха возникли. — А что делать, Лиза Андреевна, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Я ведь писатель. А писатели — они такие: появляются тогда, когда их никто не ждёт, и говорят то, о чём боятся подумать. Она отступила в сторону, пропуская гостя. — У нас как раз чайник закипает. Хотите чаю? — С удовольствием, — кивнул Гоголь. — Но только если с вареньем. И — если позволите — с разговором о вашей последней рукописи… Она кивнула. — Разумеется. Проходите, прошу вас. Он вошёл вслед за ней в длинную прихожую, устланную персидским ковром. В углу стояла небольшая конторка с открытой книгой, а на ней перо и чернила. Из двери спальни выглядывал кот, пристально рассматривая гостя. Гоголь только присел на краешек кресла, как Лиза неожиданно спросила, глядя на него пристально, почти сквозь: — Вы мне говорили… что вас мучает девушка-призрак? Он слегка вздрогнул. Поставил чашку на блюдце, не допив. Посмотрел на неё внимательно, и уголки его губ будто дрогнули, но то ли от улыбки, то ли от боли — сказать было трудно. Она молчала. — Да, — продолжил он, медленно, будто подбирая каждое слово, — есть одна. Не зовёт по имени… но смотрит. Иногда стоит у дверей, иногда — прямо у кровати. У неё такие глаза, что человеку и живому таких не сыскать… И всё молчит. Только смотрит. Он вдруг повернулся к Лизе: — А вы… вы ведь не случайно спросили? Лиза молчала, глядя на него пристально, чуть наклонив голову. Потом ответила негромко, будто нехотя: — Я спросила, потому что знаю. Знаю лучше, чем кто-либо другой. Обоим стало вдруг как-то холодно. Казалось, в комнате потускнели тени и запахи, и только тиканье старого каминных часов ударило по нервам резче и громче. — Я любил её… и, кажется, до сих пор люблю, — прошептал Гоголь. Лиза долго смотрела на него, затем медленно встала, подошла к книжной полке и вытащила старинный том в кожаном переплёте. — Николай Васильевич… — сказала она, протянув книгу. — Вы должны знать. Оксана — не просто девушка. Она — мавка. Лесная. Из тех, кто не знает смерти… но знает любовь. Он замер. Казалось, даже воздух стал гуще. — Мавка.. — переспросил он, и голос его дрогнул. — Но это... легенды. Баюки бабки у печи… — Нет, — твёрдо сказала Лиза. — Оксана из тех, кто выходит из тумана к тем, чьи сердца не принадлежит миру простых людей. Она полюбила вас. А когда вы ушли… она не смогла вернуться в лес. Ни туда, ни сюда. Застряла — между. Гоголь встал. Подошёл к окну. За стеклом медленно двигался туман, будто что-то жило в нём. — Она… зовёт меня. По ночам. Плачет. Поёт. Я не понимаю слов, но сердце… вырывается к ней. — Потому что твоя душа, Николай… уже не совсем человеческая, — тихо сказала Лиза. — Мавка забрала часть тебя. А теперь хочет — остальное. Гоголь молча стоял у окна, глядя на туман, казавшийся теперь темнее и мрачнее. Слова Лизы словно пробудили что-то внутри него, давно спящее, но не умершее. Он повернулся к ней: — Как прекратить это? Как вернуть всё на место?..