Слухи

После венчания Гоголь привёл Оксану в свой дом. Тот раньше стоял пустынно, полон сквозняков и шёпота ночи, но с её появлением всё переменилось. В окнах стали гореть огоньки лампад, пахло хлебом и травами. Оксана, улыбаясь, ходила по комнатам лёгкой поступью, и казалось, будто с каждой её шагом стены теплеют, оживают. Она принесла в дом не просто тепло, но и какую-то невидимую тишину — чистую, как гладь воды в летнюю ночь. Гоголь писал по вечерам, склонившись над столом, и слышал, как за его спиной тихо звенят её браслеты, как она поёт старинные песни, будто сама река шепчет через её голос. Иногда он поднимал глаза и встречал её взгляд — в нём ещё оставался блеск глубин, но теперь он был направлен только на него. Соседи шептались: — Жена у писателя не простая, глаза у неё — как вода в полнолуние… Но Гоголь только улыбался и крепче держал её руку. И больше не было у него одиночества. Он знал: река отпустила свою дочь ради него. Гоголь сидел за столом, поглощённый своими мыслями. Окружающие звуки будто отдалились, звеня в отдалении, как тонкие колокольчики. Он посмотрел на Оксану, сидевшую напротив. Она тихо помешивала что-то в кипящем котле, её губы едва заметно двигались в незримой песне, а глаза отражали отблески огня. Ульяна с Хомой сидели на кровати, играя в ладушки. Он смеялся, хлопая её ладони, а она хитро щурилась, иногда специально сбивалась, чтобы заставить его сердито, но ласково ворчать. В избе пахло поленьями и тёплым хлебом, а за окном шумел ветер. Играя, они будто забыли обо всём — о тяжёлом дне, о ссорах и страхах, оставаясь только двое: она и он, в простом, детском счастье. *Слыша сквозь звон своих хлопков звонкий смех Ульяны, Хома широко улыбнулся ей в ответ. Его глаза сверкали от радости и счастья.* – Дурашка моя, – нежно сказал он голосом, наполненным теплом. – Ты опять запнулась, только ради того, чтобы послушать моё ворчание, да? Ульяна тихо посмотрела на него, глаза её стали серьёзными, голос — мягким, но уверенным: — Хома… ты ведь чувствуешь, да? — она положила его ладонь на себя. — Здесь уже жизнь. Маленькая, тёплая. Наша. *Хома сразу остановил свою игру и посмотрел на Ульяну со всей серьёзностью, какую только смог собрать в этот момент. Он почувствовал её тепло под своей рукой и, мягко сжав её, ответил:* – Да, милая, я знаю... Я чувствую эту маленькую жизнь, что теплится в тебе. Это чудо, которое мы создали вместе, наша драгоценность. — Я сначала не верила… думала, привиделось мне, или то травы шалят. А потом… почувствовала, как сердце — не моё, а другое — тихо-тихо стучит. Хома замер. Его пальцы дрогнули на её руке, глаза наполнились влагой — не от слабости, а от той глубокой, почти священной радости, что бывает раз в жизни. – Не травы это… – шёпотом сказал он, глядя ей в глаза. – Это ангел стучится. Наш ангел. В тебе... Живёт наш свет. Он медленно опустился на колени перед ней прямо у кровати и прижался лбом к её животу — не как экзорцист к проклятому, а как молитвенник к иконе. – Господи... Благодарю Тебя... И больше ничего не сказал — потому что сердце уже говорило за него. Она улыбнулась — едва, чуть дрогнув губами: — Ну вот, философ… скоро станешь отцом. И уж не отвертишься. Хома поднял на неё глаза — суровые, как у проповедника, но с искоркой детского восторга. – Откуда мне отвертеться-то?.. – пробормотал он, чуть охрипнув. – Я ж крещёный человек. Да ещё и экзорцист... Мне теперь не только бесов бить — надо будет дочь или сына научить первому знаку крестного знамения. Он встал, бережно посадил её на кровать и тихо провёл ладонью по её волосам. – А если девочка будет — назовём Авдотьей. Если мальчик... Иоанном. Или Никитой. Чтоб воин был! Улыбнулся — хитро, но с теплотой: – А ты уж теперь береги себя... Матушка моя светлая. Ульяна тихо улыбнулась, глядя на Хому — Вот… наша дочь будет Авдотья Хомична, а сын — Никита Хомыч Хома усмехнулся и сел рядом, обхватил её крепко обеими руками. Глядя прямо в глаза, сказал тихо: – Так и запишем. Крещение будет через девять месяцев... После чего прижался щекой к её щеке и шепнул: – Теперь я буду ещё серьёзнее сражаться с нечистью. Чтоб нашему будущему Никите не стать сиротой из-за своего отца. Ульяна чуть засмеялась и добавила — Да, философ… скоро будем учить их первые слова и первые шаги. Хома кивнул и, посмотрев на её улыбающееся лицо, не удержался от ещё одной шалости. Подтянув её легкое тело к себе в объятия, он вдруг резко лег на кровать, увлекая её за собой так, что она оказалась у него на груди. Усмехнувшись, он нежно поцеловал её лоб и сказал чуть хрипловато: – А мы ещё должны успеть узнать вкус первых зубов... Ульяна мягко рассмеялась, глядя на Хому — А ещё латинь учить будем, Хома. Чтобы умными выросли… и в словах, и в мыслях. Хома фыркнул, но в глазах загорелся огонёк гордости. – Конечно, латынь! – сказал он твёрдо. – Первое слово малыша будет не "мама", а *Dominus vobiscum*! А колыбельную я им на Тёмной латыни петь буду — пусть с рождения знают разницу между молитвой и заклятием! Он приподнялся на локте, глядя на Ульяну с шутливой суровостью: – Но только при одном условии… Чтобы ты тоже училась. С меня — меч и святые тексты. С тебя — хлеб и мудрость материнская. Вместе вырастим свет в темноте. И тихо добавил: – Наши дети будут не просто умными... Они будут святыми бунтарями против всего злого. Ульяна надулась, глаза её сверкнули, а голос стал чуть строгим: — Ну Хома… я же ведьма! — сказала она, чуть обиженно, с лёгкой улыбкой на губахХома чуть прищурился, сжимая её крепче в своих объятиях, и ответил с лукавой нежностью: – Ты ведьма. Но и жена моя тоже. Он наклонил голову, приблизив лицо совсем близко к её, и тихо прошептал прямо в ухо: – Ты будешь моей мудрой ведьмой, матерью нашего чуда. Не спорь. Ульяна улыбнулась, глаза её заблестели: — Ну тогда, Хома…спой мне на латини Хома чуть усмехнулся и чуть сдвинул её чуть выше на своей груди, чтобы удобнее было держать в объятиях. Затем, откашлялся и, глядя ей прямо в глаза, начал негромко напевать старую колыбельную: _Dulce baby nostrum, dormi. Deus tecum._ _Benedicamus Domino..._ _Dormi, dulcis infantia..._ Ульяна подняла глаза к Хоме, её взгляд стал мягким, но полный силы — Слушай, Хома… — А на церковном это как? Хома на мгновение задумался, посмотрел в окно, словно спрашивая небеса о благословении. Потом повернулся к Ульяне и ответил тихо, но чётко: – На церковном — будет: *Benedictus fructus ventris tui.* Благословен плод чрева твоего... И ты сама — благословенна будешь среди жен. Он перекрестился, потом крепко поцеловал её в лоб. – А разве не так? Ведь это же… святость. Не только церковь — и душа говорит.