Грех, который не умирает

— …Тебе бы подстричь волосы, — произнёс Эрен, даже не оборачиваясь. — Они могут помешать тебе в бою. Сухо. Механически. Как замечание. Как бы она солдат, не человек. Как будто в ней — только мышцы и выносливость, а не душа. Но Микаса услышала в этом заботу. Услышала, как она всегда слышала то, чего там не было. Потому что когда любишь — ты глух и слеп.Ты хочешь верить, что даже равнодушие — это внимание. Она улыбнулась. Слабо. И только на мгновение.  После боя, когда они вернулись на базу, все чувствовали себя как затупленные клинки. Сломанные, но ещё полезные. Эрвин собрал всех за один длинный стол. Скатерть была натянутая, как нервы Леви. Посуда — скромная, пища — ещё скромнее. Но никто не возражал. Лишь поблагодарили. Ханджи заговорила первой — возбуждённым голосом, как всегда, когда открывала новую рану этого мира: — У меня теория! Я думаю, это Эрен. Он повел титанов. — Он... приказал им. Они отреагировали на его удар. Армин тут же подался вперёд: — Эрен, ты… не почувствовал? Словно ты им сказал что делать? Эрен промолчал. Лицо — закрытое. Усталое. Но в его глазах загорелся тот же огонь, что когда-то дал надежду Микасе. Он — спасение. Он — конец всему кошмару.  Леви бросил взгляд в сторону — холодный, обострённый. — После Райнера, Бертольда и Эмир, мы не можем быть уверены ни в ком. Предатели могут быть где угодно. Все замолчали. И только Микаса не смогла. В её горле яко бы застряла кость. — Если на это так смотреть… зачем тогда вообще бороться? Всё могут предать. Всё могут все испортить.  Это не был вызов. Это было зрительное придупреждение.  — Да бросьте, ребята! — воскликнула Петра, пытаясь оживить атмосферу. — Отдадим наши сердца ради человечества! — Она права, — поднялся Эрен, как статуя веры. Он прижал кулак к груди. — Я истреблю всех титанов. Человечеству не придётся больше бояться. Петра хлопнула в ладоши, протянула руку — и Эрен ответил ударом ладоней. Он… улыбнулся. Громко, открыто, искренне. Микаса всё это видела. И её лицо… изменилось. Глаза потухли, как догоревшие свечи в старом здании. Взгляд стал пустым, мёртвым. Руки — сложены, как у монахини в молитве в храме. Она боялась, что если не сдержится, — дрогнет.Разрушит всё. Он улыбается другой. Он не смотрит на неё. Может быть, он и не смотрел никогда. А её душа… душа ломалась не от злости, а от ненависти к себе. Что в ней не того, что есть в других. Не такого голоса, не такой лёгкости, нет такого тепла. Она — не Хистория, ради которой он хочет остановить боль. Не Энни, чьи кулаки он уважал. Не Петра, чья поддержка не кажется ему грузом. Она — его «сестра». Навечно. Леви все время смотрел на Микасо. Он чувствовал, как в ней что-то сжимается. Он видел, как ногти вонзились в ладони. И он знал — ещё чуть-чуть, и с царапин проступит кровь.  « Оставьте её одну с Петрой — и комната обретёт цвет алой розы », — думал он. Пытался поймать брюнетки взгляд. Заставить отвлечься. Но поздно. Микаса, как молния, метнулась вперёд. Один рывок — и нож из рук Саши, который рание розделывал картошку, оказался в её руке. Лезвие вспороло воздух. — Чёрт! — выдохнул Леви, вскочив. Он не думал. Он прыгнул. Тело действовало, как при атаке титана. Защита. Реакция. Но клинок оказалсяне для Петры.  Он — для неё. Леви увидел это слишком поздно. Лезвие скользнуло по волосам, и тёмные пряди, подобны вороньему крылу, слетелись на пол. Тишина — мёртвая. Воздух — как ледяная вода. Микаса стояла, прижатая к его груди, тяжело дыша. Она не убила. Она просто… послушалась. — Волосы… — прошептал Акерман. Он чувствовал, как её тело напряжено. Как будто внутри у неё тайфун. — Леви, ты чего?! — ахнула Ханджи, отшвыривая от себя воду. — Облил же всё! Он даже не слышал. — Микаса… зачем ты это сделала? — спросила Петра с восхищённым ужасом. — Тебе не жалко? — Решила попробовать что-то новое, — спокойно ответила Акерман. Но Леви чувствовал: она лжёт. Она порезала себя ради него. Ради его слов. Ради ЭРЕНА. Он вспомнил: « Тебе бы подстричься… » И теперь она — подстрижена. Не из удобства. А потому что она — принадлежит. Он знал. Эта девчонка готова стать кем угодно. Лишь бы он смотрел на неё. Лишь бы быть достаточной. Лишь бы он… заметил. Это была не преданность. Это была самоотречение. Это было больнее, чем любое предательство. Леви смотрел на неё. На её шею, обнажённую. На свежие следы ножа. На кровь под ногтями. Он видел — она не чувствует боли. Потому что настоящая боль — внутри. — Тебе идёт, — выдавил он холодно, отступая. Вернулся за стол. Взял стакан. Пустой. Пил воздух. — Но больше так не делай. Я мог бы тебя прирезать. Ложь. Он бы себе врезал, но ей вреда не причинил бы. Но ему нужно было отгородиться. Ханджи наблюдала. Она приподняла бровь. Подняла свой перевёрнутый стакан — как будто всё в порядке. Но в её глазах уже читалось: «Ты пугаеш Леви, если будеш и дальше творить то что тебе самому не ясно, это тебе боком вылезет » А за столом продолжали говорить. Есть.Смеяться. Как бы всё было нормально. И вовсе ничего ранее не произошло.  Вроде в этой комнате не было греха, не рождённого в любви. Но Микаса знала — она снова не сказала. Снова не призналась. Снова предала себя. И Леви знал — он не сможет молчать вечно. Потому что этот грех — он глотает. С каждым взглядом. С каждым её жестом. С каждым её « не своим » поступком. Он влюблён в девчонку, которая себя ненавидит. И это больнее, чем быть съеденным титаном.