Книга 2. Глава 11: Переплетения

      Мышцы ещё болели после вчерашней тренировки, но Елена не сбавляла темп. Удар. Блок. Ещё удар. Падение. Подъём.              Во-первых, она не знала, какие испытания им придется проходить на пути к Архивариусу.        Во-вторых, хорошая физическая форма в ее ситуации это всегда плюс.        А третьим, и, наверное, самым главным было то, о чем никогда не задумывалась Грация — уважение солдат.        Они больше не смеялись, как над дочкой босса.       Тогда перестали из страха перед кровавой.        Сейчас — из уважения перед усердием.       Нет, не стали считать ее ровней.       Стали видеть.       Она никогда не жаловалась, если на спарринге пропускала удар, спрашивала советы, внимательно выслушивала, применяла, обсуждала и тренировалась, тренировалась.              До седьмого пота.               Они все еще держались на расстоянии, но если после ее возвращения партнеров для спарринга было не найти, то сейчас неуверенно, но соглашались. И били. Не в полную силу, но ощутимо.        И даже Гарет теперь перестал уходить, как только она появлялась на пороге спортзала. В первый раз она даже улыбнулась, вспоминая “охоту” на Киарана. Одинаковые.       После случая с отравлением Гарет и Елена не обмолвились ни словом.       Незачем.       Он знал, в чем его вина.       Она — в чем его заслуга.               Никаких обид.        Никаких долгов.               Он мог сдать ее.       Она — уничтожить его.       Шаткий, но мир.        И все же Елена надеялась, что в следующий раз — лучше бы он никогда не наступал, но все же, — что в следующий раз Гарет выберет ее. Выберет их. И для этого ей нужно было стать лучше матери.        Не казаться — он разбирался в людях.       Не пытаться — этого не хватит.       А быть.        И Елена действительно старалась.               Вот и сегодня она опять тренировалась до тех пор, пока мышцы не перестали следовать командам.  Удар. Удар. Обманка. Боль. Подсечка. И мир ушел в горизонталь.        Татами смягчили падение, но спину все равно обожгло. В глазах на мгновение потемнело. Кто-то в зале шумно выдохнул за чужую боль.       Поклонившись мастеру, Елена поблагодарила за бой и спрыгнула с татами. Взяла полотенце, вытерла шею, выплюнула капу. Скривилась, слегка задирая майку и осматривая кровавые синяки на левом боку.        — Хороший бой.        Елена подняла глаза и встретилась с Гаретом. Кивнула. Проследила за его взглядом на побои.        — Левая рука провисает. Больше назад.       Показал ее стойку, потом правильную. Елена повторила, хоть мышцы и горели при каждом движении. Сжала зубы от боли. Кивнула благодарно.        — Наверное об этом и говорил сэнсэй. Мой японский еще хромает. Спасибо. Учту.       — Спасибо.       За доверие.        Елена смотрела на него чуть дольше положенного, взвешивая в голове, имел ли он ввиду ее бой или что-то другое.        — Я стараюсь.       — Я вижу.       Кивнул одними глазами. Она ответила тем же.        Скривилась, поднялась. Нужно было привести себя в порядок перед завтраком.       — Елена, — уже у двери замерла от его голоса. — Капусту приложи. Она лучше любых мазей.        Она пожала плечами. Почему бы и нет. Опытный боец знает, что говорит. В голову закралось сомнение, но Елена решила, что безопасно - если Гарет решит от неё избавиться, он точно выберет не капусту.        

***

      Кухня встретила теплом.        В этом доме страха, власти и смерти сердце чисто по-итальянски теплилось между плитой и мукой.       Елена прошла к столу и присела на свое обычное место. В итальянских семьях кухня была сердцем дома. Местом, где все собирались, шумели, шутили, где постоянно звенели бокалы и смех, а желудок приятно сводило от запахов выпечки и похлопывантй по спине.       И Елена не знала, как это удалось Бьянке — главному повару, поступившей на работу еще до рождения Елены, — но даже этому мертвому дому она дала сердце. Отдельное.  Живое.       Раньше, в ее детстве, дом был мертвым. После смерти матери возродился монстром, но сердце не менялось. Билось само по себе.        Теплое.        Горячее.        Уютное.        Словно спрятанное сокровище в шкатулке из ужаса.               Ребёнком Елена часто пряталась здесь: месила тесто рядом с Бьянкой, облизывала ложки, воровала теплые булочки. Возможно, поэтому выпечка потом стала её способом не умереть. Жизнью.       Именно поэтому было в этом месте для Елены что-то настолько священное, что во время правления она обходила кухню стороной. Как святыню. Как дьявол обходит церковь.       Иногда по вечерам, когда становилось особенно плохо, она садилась на пол и смотрела на дверь кухни, как на дверь его камеры. Уговаривала себя зайти — она взрослый человек, а это просто кухня, — но какой-то благоговейный детский страх не пускал. Будто очаг знал, кем она стала, и не пускал.              Но после возвращения она смогла.        Просто пришла и села, будто и не уходила.               Вот и сейчас, стоило двери закрыться, улыбка сама по себе растянула губы, а напряжение отпустило плечи, потому что у этого места была и еще одна невероятная особенность – ни Херон, ни тем более Грация никогда бы не зашли на кухню, это было выше их статуса – и от этого здесь было безопаснее, чем даже в собственной комнате.        Надышавшись спокойствием, Елена открыла холодильник. Целью визита вообще-то была капуста, но как только взгляд зацепился за куриную ножку, боль в мышцах тут же отошла на второй план.       Елена смотрела на куриную ножку.       Куриная ножка смотрела в ответ.       Через секунду она уже вгрызалась в мясо, даже не закрыв дверцу.       На завтраке в присутствии Грации и Херона ей все равно кусок не полезет в горло, а силы нужны.        Нажала на кнопку чайника.       Дверь тихо скрипнула, но Елена даже не дрогнула, только улыбнулась и слегка вжала голову в плечи, сильнее вгрызаясь в ножку.        Запах сдобы и огня.        Мягкие неторопливые движения.        Улыбка в голосе.        — Ты опять разбойничаешь? — знакомый голос с наигранным упреком теплом отозвался в груди. Бьянка открыла шкаф, погремела тарелками и забрала у Елены курицу. Елена обиженно выпятила губу, но ножка уже скрылась в глубинах духового шкафа.       — Садись нормально. Опять дралась как мальчишка? — Бьянка бубнела и суетилась. Елена улыбалась и млела.        Получив наконец теплую курицу, много “ты посмотри, какая ты худая!”, хорошую порцию итальянских материнских ругательств и тщательно вымытые капустные листы, довольная Елена отправилась к себе.               Побитый бок и измученные мышцы не давали бежать. Шла медленно, тихо, словно воровка, ступая по застеленным толстыми коврами коридорам. Возможно именно поэтому голоса и не стихли, когда она проходила мимо малой гостиной. Зато Елена замерла и вслушалась. Больше из-за тона — заговорческого, тайного, – чем из-за содержания.        — …не так глупа, как кажется. — Загробный голос шипением стелился по комнате.        — Я бы не стала ее переоценивать.        Голос звонкий.        Почти молодой.        С усмешкой.        Звон стекла, звук наливаемой жидкости. Елена даже из коридора почуяла запах дорогого южного вина.        — Она - не ты, — шипение обволакивало, — но я видел ее правление. Ее ум. Хватку.       Голос песком царапал кожу Елены, вызывая зуд, ощущение мелких ножек по телу.        — Ты сомневаешься во мне?        — Никогда.               Молчание.               — Я слышу, скрежет ногтей по доскам.        На кладбище.               В голосе проскользнула не эмоция.        Отголосок…сомнения.        Почти               Тишина.              Будто он и вправду вслушивался.        И Елена вслушивалась.               В скрежет.        В шепот между стен.       В стук.              — Выкопыш,              Шелест одежды.        Легкий стон.              Елена осторожно прикрыла рот рукой. Картина жаждущего ласки Херона почему-то потрясла ее. Желудок сжало, выдавливая содержимое в горло.              — Она ребёнок.       Ленивая улыбка в голосе.        Презрение.              Даже с закрытыми глазами, даже через стены, Елена видела, как рука Грации неспешно скользит по щеке Херона, по его глазам, словно проверяет, не ожил ли мертвец.       — Маленькая овечка жаждет ласки. Мамы.       Выплюнула слово.        Не как яд — его боятся.        Как неприятный осадок во рту.              — Ты её недооцениваешь.       Впервые в его голосе прозвучал металл.       — Ты видишь ягненка.       Я вижу того, кто готов рвать волков.       Его голос шуршал, как сухие листья по камням.         — Я чую запах гниения. Она больше не из этого мира. Из моего.         Тишина.              И звонкое       — Господи.       Грация брезгливо выдохнула. Рассмеялась.        — Она девчонка, Выкопыш.       — Девчонку похоронили на помолвке. И мы не знаем, что теперь скребется из под крышки.               В сухом голосе пробились колючки…восторга?        Даже в тоне Грации появилось недоверие.       — Ты ее боишься?              Херон замолчал.        Вслушивался опять в скрежет дома.        В хруст досок.              — Я слышу.        Голос — свист ветра на чердаке.       — Как она ломает ногти о дерево.        Как грызет камни.       И не хнычет.        Не просит.       Делает.               И опять замолчал.               Елена на дышала.               И Херон не дышал.              Слушал мышей.       Пауков.       Монстров между стен.       Но они не выдавали Елену — своих не выдают.               Пауза стала плотной.              Кровь остановилась.              Дом щелкнул где-то на кухне.        Громко.        Упала кастрюля.        И еще раз.        Отвлекая внимание на себя.               Елена выдохнула.        Херон нет.              — Мы создали монстра.        И он чует нашу кровь.               Грация хмыкнула. Даже это по-королевски.        — Дом скрипит.        — Дом предупреждает.              Херон заговорил снова.        Медленно.        Но привычно.       — Она прячет кости. И пока мы не соберем их все, ты не восстанешь. Она не ищет твоего воскрешения. Ищет осину.              У Елены похолодели пальцы.       Он знает.        Чует.              — Детский сад, — выдохнула Грация. — Ты путаешь опасность и интеллект с их тенью.       — Она солгала про последнюю последовательность.       — И?       — Намеренно. — заговорил быстрее. — Ей нечего больше терять. Кто мы для нее, если она смогла убить его?              Лёд стукнулся о стекло.              — Даже если девочка и пытается быть большой,— мягко сказала Грация. — блохи не могут избавиться от собаки. Topolina ест с моей руки.               — Облизываясь на кисть.               Слишком тихо.              Мир стал мертвым.               — Ты гладишь ягнёнка.       Мои псы скалятся на волка.       Они не ошибаются в запахе гнили.              Убери её сейчас.       Или потом придётся выкапывать нас.               Тишина текла густым туманом.        Дом впитывал шепот.       Вдыхал страхи.              Зазвеневший в тишине колокольчик показался выстрелом.        Все трое вздрогнули.        Завтрак.              Елена отступала бесшумно. Медленно. Пока голоса за дверью снова не стали просто звуками.       Шумом.              Сердце работало ровно.       Мысли холодно.       Елена свернула в пустую галерею. Остановилась у окна и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном темнел сад — голые ветви на фоне неба – как письмо мёртвеца.               Монстры затихли.        Сердце билось очагом кухни.              Избавиться от Херона было больше не желанием.        Необходимостью. 

***

      Завтрак проходил в тишине.        Елена наблюдала.        Обдумывала.        Пыталась говорить как можно меньше.               Слава богам, это никого не интересовало.        Херон то и дело поглядывал на нее, задерживал взгляд, словно внюхивался.        Грацию интересовали только успехи с ключом.  Сразу после завтрака сядем опять. Конечно, мама. Попробовала подставить шиарскую комбинацию. Прекрасная идея.        Она улыбалась там, где нужно было улыбаться. Кивала там, где от неё ждали кивка.       И считала. Расстояние до двери. До ножей. До Херона.       Убить? — Кровавая бы не раздумывала. Пузырек с ядом всегда был при себе – даже во сне. Две капли. Огонь его не брал, но это другое.               Елена потянулась к карману, сжала пузырек, как взгляд упал на блинчик. На улыбку из капель сиропа. Как в детстве. И рука тут же разжалась. Елена выдохнула.        Нет.       Она теперь другая.        И ее методы тоже 

***

             Елена выдохнула и поправила и без того идеально сидящий пиджак.        Не белое платье, как тогда.        Не сумасшедшие глаза и азарт.        Тогда она горела — не думала. Сейчас готова была сгореть, но по своим правилам.              Она больше не была клинком.        Стала воином.              И они больше не были стаей, которую она мечтала вести за собой. Они были голодными псами, готовыми при малейшей слабинке разорвать ей глотку.        Поэтому ей нужно было выглядеть – нет, не стабильней. Уверенней. Жесче.        Нужно излучать власть. Не ту сумасшедшую, а расчетливо-холодную. Напомнить им, кто держит в руках их поводки.              Только одна возможность.        Только один ход.               Елена сжала в руке телефон.        — Что бы ты сказал про все это? — шептала, смотря на черный квадрат, в котором даже не было его фотографии. Слишком опасно. — Кричал бы? Запер бы в подвале?               Улыбнулась.               Он обещал не вмешиваться.        Но и она обещала не рисковать.               — Извини, но я не вижу другого пути.               Елена приложила руку к татуировке, словно так могла передать Киарану свои мысли, кивнула строгому отражению и вышла из комнаты.               У кабинета услышала голоса, но даже не замерла. Если застынет, может потерять запал. Два шага, холодная ручка двери в пальцах, но мозг выдал анализ: Минари, Ристорро, Мейран…       Не совещание.       Совет.              Сейчас или никогда.              Елена дернула за ручку.        Головы повернулись к ней.       — Ел…              Собрание только началось.       Старые мужчины говорили о договорах, судьбах, суммах размером с бюджет маленькой страны так, будто обсуждали как избавиться от муравьев — скучно, сухо, устало.       Херон сидел во главе стола. Молчал.       Когда двери открылись, даже воздух переменился.       Елена вошла с папкой в руках, будто искала одну конкретную цифру и весь этот зал был досадной помехой.       — Херон, у меня тут…       Замерла.       — О.              Несколько голов поднялись раздражённо. Она подняла взгляд и замерла на мгновение.               — Я не ожидала, что ты занят.               Не извинение. Факт.              — Зайди поз…       Он хотел отослать ее обратно, но Елена даже не дрогнула. Повернулась к остальным. Кивнула, будто видела их только вчера.       — Добрый день.              Кто-то поставил стакан.       Очень тихо.              — Вы.               Благоговейный шепот заполнил комнату: помолвка, яд, смерть       Скрежет когтей в стенах стал сильнее.        Елена не смутилась, вскинула брови, встречаясь глазами с каждым в комнате, со всеми теми, кто в тот вечер целовал ее кольцо и принимал из ее рук противоядие.               Тишина.               Вакуум грозил схлопнуться.               Скрежет ножек по паркету.       Вдох.       Один поднялся. Минари.       Елена не моргнула. Слегка наклонила голову. Совсем немного.        Он стоял.       Она тоже.       Во взгляде железо. Кровь.       Тихий скрежет.        Длинный.       Другой мужчина медленно встал... и ...приклонил колено. Рука к груди. Голова вниз.       — Sistema sopra la famiglia.       И комната рухнула следом.              Дрожь.        Грохот.        Скрежет.       Звук отодвигаемых стульев. Колени со стуком ударялись о пол. Руки о грудь.        Где секунду назад еще царила надменность — рыл страх.        Где ухмылка — дрожь.              Елена не стала ждать. Развернулась и отошла к столу.        Восторг колотил изнутри.        Власть окрыляла.        Горячая.        Липкая.              Она справилась.        На мгновение заметила в отражении окна ухмылку на своем лице.        В нос ударил запах крови.        Белое платье.        Нож.              Сердце застыло.        Елена оперлась о стол, делая вид, что смотрит записи Херона. С силой сдерживая дрожь, подняла руку. Медленно провела по скуле, откидывая волос, включая Киарана.        Девочка моя.       Выдохнула.              Неспеша сложила папки и подняла лежащее на столе яблоко — просто чтобы занять руки. И чтобы вспомнили. Не пирожное, но подойдет. — Развернулась, небрежно оперлась бедрами о стол. За спиной Херон, перед ней согнутые спины. Капли пота.              Стоял только Минари.               — Дон Минари?              Он дрогнул, но не отступил.               Елена улыбнулась.        Кровожадно.              Играем.              — За время моего отсутствия прибыль от портов упала на тринадцать процентов. Я думаю, Херон был слишком мягок с вами. Вы на сегодня свободны.        — Нам нужно созвать совет и проголосовать о вашем возвращении. — Он вскинул голову и даже почти не заикался, глядя мимо нее на Херона.              Елена даже не смотрела, уже поднимая другую папку и обходя стол в направлении Херона. Возле стула замерла, словно не ожидала, что он занят. Нахмурилась, Херон тут же отошел.        Елена опустилась в знакомое кресло, словно и не уходила.        Мягкая обивка окутала, словно живая наполняя тьмой.              Елена оперлась локтями о стол, небрежно откусила от яблока.        Жевала.               Медленно.        Тихо.        Слушая, как кряхтят старики.       Как сбегает капля пота по щеке Минари.              Потом пожала плечами.        — Зачем ждать? Все здесь.       Кто-то хочет поддержать дона Минари?        Небрежно.       Почти безразлично.        Смотрела в окно, будто птица на ветке была интереснее.        И от этого вопрос прозвучал страшнее.              Елена почти могла видеть, как с бешенной скоростью проносятся мысли в склоненных головах.        Галочки.       Перечеркивания       Сомнения.        Весь опыт правления и ошибок для этого мгновения.               Секунда.        Две.               Кто-то хрустнул коленом, но замер.              Три              Херон по правую руку опустил голову. Минари – медленно на колено.        Елена слегка нахмурилась. Никто не смотрел на нее, но в воздухе что-то изменилось. Словно теперь за нее говорила сама тишина. Минари трясся возле стола. От его дрожи стучал по полу ножкой стул.        Елена медленно налила воды.        Вода глукотала, отмеряя жизнь.       В кабинете похолодало.        Отпила.        — Продолжим.        Снова скрежет стульев, в этот раз почти не слышный. Тишина больше не погостно- усталая. Напряженная, опасная.        Речи короткие.        Ответы четкие.        — Что-то еще? — спросила Елена, заканчивая совещание.        — Вы вернулись?        Это был тот самый пятый сын — Марко Оливьери, — который на помолвке напомнил про сто дней.        — Я собиралась сначала детально войти в дела и лишь потом поблагодарить Херона, который и так слишком долго нес на себе чужую ношу, но раз уж так вышло сегодня.       — Двадцать семь дней.        Елена позволила себе снисходительную улыбку смелости этого человека.        — Двадцать семь дней, — согласилась она. — Или правление переймет сильнейший.        Familglia sopra tutto.        — Sistema Sopra la Famiglia, — повторили все хором.        Когда двери поглотили уже почти всех, Елена сказала, не громко, но все ловили каждый ее вдох.        — Оливьери, разберитесь с портами.        Минари замер, лишь на милисекунду, Елена опять даже не глянула.        — Благодарю.       — Не благодарите. Делайте лучше       — Familglia sopra tutto.               Она не пошла к матери сразу.        Во-первых, к ней наверняка пошел Херон и надо было дать ему время надоесть Грации, чтобы потом явиться спасительницей. А во-вторых, нужно было просто отдышаться.        После того, как все вышли. Херон все еще стоял у стола. Не двигался.       — Ты вернулась, — он наконец поднял голову и посмотрел ей в глаза.        — Как видишь. — Она выдержала взгляд.        — Грация знает?       — Грация всегда хотела, чтобы на троне сидела женщина, не правда ли?!        Он не кивнул. Просто развернулся беззвучно и, забирая с собой своих демонов, которых Елена больше не боялась, направился к двери.               — Спасибо, что подменил.        Добила почти ласково.       Спина Херона дрогнула.        — Я приглядываю и за твоим гробом. Он тоже ждет.        Дверь за ним закрылась.               Дождавшись, пока стихнут шаги, Елена вспрыгнула с кресла, словно оно и вправду хотело ее поглотить, и трясущимися руками открыла окно.        Настежь.        Она хоть и была долго мертвой, но воздух все же был ей необходим.        Уверенным шагом отойдя к стене, туда, где ее уже не будет видно из окна, Елена буквально упала на стену.        Колени тряслись.        Дыхание волнами вырывалось из груди.        Она уцепилась руками за стул, медленно сползая на пол.        Перед глазами все плыло.        Елена судорожно теребила мелкие пуговички на блузке. Камушки соскальзывали, пальцы путались. Грудь вздымалась.        Быстрее.        Быстрее.               Кровь.       Белое платье.        Ухмылка.              Не выдержав, Елена рванула жакет, штаны, потянула блузку наверх.        Громко. Судорожно.       Пока не добралась.               Пальцы уверенно до боли стиснули татуировку.        Сердце включилось.        Ки.              Прогоняло кровавую.        Прогоняло тьму.              Свежий ветер сквозняком пробирался по плечам.        Теребил занавески.        Мешал листы на столе.               — Я справилась, Ки.       Справилась.              Ее сердце снова билось жизнью.        Где-то под ней дышала кухня.        И там, если повезёт, всё ещё оставалась куриная ножка.