Не тот герой

Тот самый ночной испуг, то необъяснимое, ползучее чувство, будто что-то чужое пробралось под кожу и теперь тихо шевелится внутри, не давало уснуть до самого рассвета. Когда же тяжкий, беспокойный сон наконец сжалился над ней, было уже слишком поздно. Она проспала. Проспала свою ненавистную, выстраданную, такую необходимую работу. Не просто на пять минут, а на целых полтора часа. Проснулась она не от будильника, а от панического удара сердца — того самого, что бьётся в груди у Джин Мари Браун, а не у её безупречного блондинистого аватара. Обычно Джин подходила к своей работе со всей показной, отполированной до блеска ответственностью, хоть и ненавидела её всей душой. Эта работа была ещё одной маской, идеально подогнанной под ожидания мира. Её бесила эта монотонная рутина, этот театр одного актёра, где каждый день — одно и то же: дежурная улыбка, подобранный тембр голоса, взгляд, полный мнимого участия. Единственным развлечением были клиенты босса — в основном мужчины, чуть за тридцать, с напыщенным видом и блуждающим взглядом, который задерживался на её оголенных ногах чуть дольше приличия. С ними она оттачивала своё мастерство, бросая на лету незаметные крючки лёгкого флирта, просто чтобы видеть, как они клюют. Это была единственная власть, которую она имела в этом мире как Джин-секретарь. Но сейчас был кризис. Слухи о сокращениях витали в офисном воздухе уже неделю. Если её сократят... Это будет катастрофа. Найти новую работу, тем более хорошо оплачиваемую, в городе, кишащем такими же, как она, «успешными» блондинками, — задача не из легких. А обращаться за помощью к матери... Нет. Этого она не допустит никогда. После всего, что было, это было бы высшей формой капитуляции. И все её самые худшие опасения материализовались в лице директора. Он вышел из своего кабинета не как обычно — громко и самоуверенно, а как-то крадучись, его дорогой костюм вдруг сидел на нём мешком. В его руке был один-единственный лист бумаги. — Мне очень жаль, Джин, - он положил бумагу на её идеально чистый стол, на ней красовалась его размашистая подпись - Мы сокращаем штат. Кризис, ты сама понимаешь - его взгляд скользнул по её блузке с растегнутый и двумя первыми пуговицами, и на его пухлом, раздутом от дорогого виски лице проступила жабообразная ухмылка - Но ты всегда можешь обратиться за моей помощью, Джинни. В любое время - Он многозначительно подмигнул. «Очень жаль?» - пронеслось в её голове вихрем ярости. Разве этот пузатый, раздутый от денег и чванства мужлан знал, что такое жалость? Его «жалость» пахла дешёвым парфюмом и похотью. Он не жалел её. Он упивался своей властью, возможностью отнять у неё этот жалкий клочок стабильности и предложить взамен себя. Его «помощь» была самой отвратительной формой презрения. Она не проронила ни слова. Просто посмотрела на него тем взглядом, который он никогда не видел — холодным, бездонным, лишённым всякой притворной теплоты. Ей выдали картонную коробку. Убогая, коричневая, пахнущая пылью и чужими пальцами. Банальный атрибут увольнения. Она методично, без единой эмоции собрала в неё свои вещи. Канцелярские принадлежности, заварочную кружку, небольшой горшок с каким-то цветком, что давно скинул свои яркие листья. Потом руки сами потянулись к папкам с её расчётами, отчётами, проектами, которые она вела месяцами. Всё было составлено ею лично, выстрадано бессонными ночами. Острая, едкая обида подступила к горлу. Нет. Этого она им не оставит. Если компания катится в жопу, то пускай катится туда без её мозгов и труда. Она резким движением сгребла все папки в коробку, поверх прочей ерунды. Оказавшись на улице, её мгновенно подхватил и понёс стремительный поток чужих, озабоченных людей. Каждый был замкнут в своём коконе из проблем, планов, звонков — никто не видел, как женщина в изящном пальто, с идеальной укладкой, несёт в руках свой маленький апокалипсис. Джин шла, не чувствуя под собой ног, почти паря над грязным асфальтом. Её каблуки отбивали чёткий, пустой стук, который заглушался городским гулом. Картонная коробка, прижатая к груди, казалась невыносимо тяжёлой, хотя в ней лежали жалкие осколки её ежедневной восьмичасовой жизни. И вот она — первая попавшаяся помойка, зияющая ржавой пастью, пахнущая тлением и забвением. Идеальный памятник её карьере. Без колебаний, одним резким, почти яростным движением, она швырнула коробку в её грязную утробу. Та перевернулась в воздухе, выплюнув на ветер несколько скрепок и обрывков бумаги, и с глухим, окончательным стуком исчезла в темноте. И только тогда она позволила себе сделать первый по-настоящему честный жест за весь день. Она достала из кармана пальто заветную, уже полупустую пачку сигарет Marlboro. Длинная, тонкая сигарета привычно легла между пальцев. Зажигалка чиркнула с резким, агрессивным звуком. Первая затяжка была такой сладкой и желанной, что перехватило дыхание. Это не было расслабление. Это был ритуал. Акт глубочайшего, почти животного самоуспокоения. Она затянулась так глубоко, что лёгкие загорелись, а лишь через несколько секунд выпустила в промозглый городской воздух тугой клуб едкого дыма. Тем временем Гамма Джек только что помог «укоротить» преступника и передать его стражам порядка, и теперь его тело пело от адреналина, а в ушах стоял гул одобрения толпы. Он ловил каждое восхищенное лицо, каждый вздох, каждый всполох камеры внизу - это был нектар, которым он питался. А восхищенные фанатки не упускали своего шанса и пытались накинуться на парня, пока толпа зевак-репортеров скопились возле блондина и задавали на сущие и скучные вопросы. В самом деле, он бы сейчас не отказался оказаться в баре, под громкую музыку, где выпустил бы весь свой адреналин. Именно в этот момент, пока он парил над дневным небом, а его плащ, словно жидкое золото, он заметил из темноты одинокую фигуру. Женскую. Молодую. Он изменил траекторию без единой мысли, лишь с инстинктивной жаждой нового зрителя. Его посадка была рассчитана на эффект: бесшумное приземление на асфальт, идеальная поза, чтобы силуэт на фоне луны вызывал замирание сердце. Хах, если бы Уильям знал, с какой противной язвой он связался… Он принял заранее отрепетированную позу: вес на одну ногу и высоко поднятый подбородок. Финал должен быть увенчан чьим-то обожанием. Выглядело это так, как будто самец готовит свой танец чтобы привлечь самку. Но он был готов к вздоху, к испуганному возгласу и немого обожания. — Это совершенно портит картину. - произнес он, и его голос, отточенный для выступлений, звучал бархатно и чуть свысока, как у знатока, указывающего на досадный промах в шедевре - Сегодня я видел, как он душит целые кварталы. - Сказал блондин, указывая на едкий дым, исходящий от сигарет девушки - Я не хочу, чтобы он душил тебя, красотка. - Подмигнул парень, пододвигаясь ближе к девушке, чтобы она могла заметить его идеальные длинные ресницы и скулы. Джин не вздрогнула. Не издала ни звука. Не застыла в немом обожании, на которое он так явно рассчитывал. Вместо этого было нечто куда более унизительное: медленное, преувеличенно-скучающее движение головы. Она подняла на него свои холодные, искусно подведённые голубые глаза — бездонные озёра абсолютного безразличия. В них не было ни страха, ни восхищения — лишь плохо скрываемое, почти физиологическое раздражение, какое бывает от назойливого жужжания мухи, кружащей над ухом. Губы Джин, приоткрылись и из них снова клубом вышел дым, и она измерила его с ног до головы одним-единственным, уничтожающим взглядом. Её взгляд скользнул по его идеально уложенным волосам, задержался на напряжённых бицепсах — и нашёл всё это до смешного неинтересным. — Успокойся, «герой» - её голос был тихим, почти интимным шёпотом, но каждое слово в нём было отточенным лезвием, обёрнутым в самый дорогой шёлк - Твоё спасение мне не нужно. И, судя по тому, с какой пафосной важностью ты душишь этот тротуар своим присутствием, тебе стоит беспокоиться не о моём дыме, а о кислородном голодании собственных мозговых клеток. Их, я смотрю, и так осталось критически мало. Она замолкла, оставив дымящуюся сигарету в углу рта. Затем, не удостоив супера больше ни взглядом, словно он уже перестал для неё существовать, она развернулась к помойке. Совершенно забыв о дорогом пальто, о его присутствии, о всём на свете, она с почти животной решимостью снова полезла в грязную пасть бака, к той самой коробке, которую минуту назад сама же и выбросила. Её движения были резкими, лихорадочными. Она смахнула какой-то бумажный мусор, и её пальцы наткнулись на шершавую глину. Она вытащила его — небольшой потрёпанный горшок с одиноким цветком, который уже начал поникать от холода и небрежного обращения. Джин смахнула с широкого зелёного листа грязь и прижала горшок к груди, испачкав пальто землей. Сигарета наконец выпала из её рта и с шипением угасла в луже. — Оревуар, красавчик - её голос, только что звучавший как сталь, вдруг стал тёплым, сдавленным, по-настоящему человеческим. Это были последние слова, которые он от неё услышал. Не оглядываясь, прижимая к груди своё единственное спасённое сокровище, она повернулась и ушла. Её удаляющиеся шаги отбивали чёткий, безжалостный ритм по асфальту, оставляя супергероя Гамму Джека одного на пустынном тротуаре — с разбитой иллюзией, едким дымом и громогласиной тишины, которая звучала громче любых аплодисментов. Блондину оставалось смотреть ей в спину, слушая то как она цокает каблуками по тротуару. Осталось лишь сладковато-горькое облачко дыма, да жгучее, совершенно новое для него чувство — осознание того, что его спектакль прошел при одном-единственном зрителе, и тот... Ушел в антракт. Хотелось крикнуть ей в ответ что-нибудь... Но а смысл? Похоже, она единственная анти-фанатка могущественного супера, который может заставить любую девушку падать к нему на руки, сделав лишь воздушный поцелуй.

***

Бар тонул в сигаретном дыме и мягком свете неоновых вывесок. Именно здесь, среди одиноких вечерних пьяниц, он надеялся на несколько минут забыть, кто он такой на самом деле. Он вошел в здание почти незаметно, как человек, уставший от света и грома, - но в его походке была та легкая несгибаемость, которую не купишь за маскировку. Парень был одет в простую рубашку и темные штаны; под ним не подглядывала ни манжета плаща, ни эмблемы, только ровная темная линия груди, которую по привычке защищали не силуэты костюма, а тишина и долг. Ночное заведение проглотило его тепло: приглушенный свет, запах виски и старой кожи, разговоры, сдержанные и почти совестливые. Он присел на край стула, не пытаясь выглядеть более важным, чем позволяла роль. Заказал без лишних слов - голос его был ровным, обычным. Уильям любит расслабиться, заказав сухое вино и даже что покрепче. Конечно, он не часто заглядывает в бар, только когда полная жопа вышла на задании. Да-да… Но в глазах горела та внимательность, что и спасала людей в ночных суетах города: маленькие срезы страха, отраженные в стекле стакана, он видел сразу. Но, подождите… Краем глаза он увидел знакомую фигуру. Она сидела в конце стойки, и свет делал ее лицо прозрачным, как старую фотографию. Днем она оттолкнула его добродушную улыбку супера, и та картина все еще сидела у него в груди, как заноза: ее глаза - быстрый и ясный отказ. Но значит ли это, что он сможет ее заполучить на этот раз? Если днем с ним так грубо обошлись, то сейчас все может быть иначе. Тем более, она не знает, что блондин тот самый «Гамма Джек», популярный среди девушек и похититель дамских сердец. Джек подошел к девушке к концу стойки, озарив ее добродушной улыбкой. Он смотрел на нее сверху вниз, как хищник смотрит на свою добычу. Парень заприметил до ужаса прекрасные светлые волосы и глаза, цвета синевы. В Америке такие девушки навес золота. — Не ждешь никого? - Спросил блондин, надеясь что незнакомка тут одна-одинешенька и будет не против составить ему компанию на этот вечер. Джин не ответила сразу. Она позволила себе первые пару секунд просто молча осматривать незнакомца. Полумгла бара была ей союзником. Она изучала его черты: сильный подбородок, насмешливый изгиб губ, безупречная укладка волос цвета спелой пшеницы. И эти глаза… Яркие, самоуверенные, голубые, как небо в ясный день. Она точно знала, кому они принадлежали. Всего пол дня назад этот же взгляд, но из-под маски, снисходительно предлагал ей своё «спасение». — Нет, - наконец кротко ответила она, сделав маленький, почти невинный глоток из своего бокала. Сладкий коктейль обжёг горло приятной горечью. Она не сводила с него своих — нет, его — голубых глаз, и в его взгляде читался не робкий интерес, а холодное, хищное любопытство коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. Красивое лицо. Безупречные волосы. Эта манера держаться, будто мир — его личная собственность. Это вызывало не смущение, а искренний, острый азарт. Начиналась игра. — Тогда, может, составим друг другу компанию на вечер? - произнёс Уильям, его безупречная улыбка стала ещё ослепительнее, будто он уже мысленно праздновал победу. Уголки губ Джин дрогнули в едва заметной, многообещающей улыбке: — Почему бы и нет? - ответила она, и её голос прозвучал как самое чистое и искренне обещание в любви. Уильям не стал ждать победного звонка колоколов и решил действовать: он уже представлял, как проведет незабываемую ночь, а на утро будет смеяться с глупости этой девушки. Ну и кто кого обманул? Она отшила его, не зная что вечером они вновь увидятся. Парень оставил чаевые на столе, когда официант принес его виски и встал из под стола, протягивая руку помощи незнакомке. Хм, странно, он даже не спросил как ее зовут... Но сейчас мысли Гаммы Джека были заняты пышными объемами тела, этими шикарными светлыми волосами и синими глазами. — Прошу, - не забывая о своих повадках джентельмена, блондин протянул руку девушке и провел ее в приватную комнату. За тяжелой портьерой вип-комната оказалась капсулой приватности: приглушенный свет, глухие стены, пульсирующий ритм музыки, что проникала сюда лишь томным эхом. Дверь закрылась, и мир сузился до них двоих. Тишина повисла между ними, густая и тягучая, как мед. Он не сводил с нее глаз, его зеленые глаза чуть ли не светились в этом полумраке. Парень не мог контролировать эту причуду. Он поймал ее руку, прижал ладонь к своей груди, где под тонкой тканью рубашки билось сердце - ровно и мощно. Гамма Джек наклонился, и его губы едва коснулись ее виска, вдыхая аромат духов и ночной тайны. Его руки обвили ее талию, притягивая к себе. Не грубо, не властно, давая понять, что пути к отступлению уже нет. Первый поцелуй был нежным, почти вопросительным - испытанием почвы. Второй - уже не оставлял сомнений. Это был поцелуй, сметающий все преграды: дневная обида, условности, чужие взгляды. В нем была вся мощь, которую он был вынужден скрывать, и вся нежность, которую он жаждал отдать. Он медленно повел ее к дивану, снимая одежду с нее - не как герой, а как мужчина, знающий цену моменту. Ткань с шелестом упала на пол. В скупом свете ее кожа казалась перламутровой, живой. Он позволил ей расстегнуть рубашку и увидеть, что под тканью рубашки скрываются целые «трофеи» - мускулатуру, шрамы - карту иных битв. Но сейчас это было неважно. Мир за стенами комнаты перестал существовать. Остались только они: вспыхнувшая страсть, опрокинутая на диван, сплетенные тела, тяжелое дыхание и тени, пляшущие на стенах в такт их стремительному, неистовому ритму. Уильям Купер был не супергероем в эту ночь. Он был просто мужчиной, который наконец-то позволил себе быть желанным. А она - женщиной, которая ошиблась днем и нашла ночью гораздо больше, чем могла представить.