Часть 9. Громкое молчание

Бизон объявил об отпуске в пятницу вечером, после ужина. — Так, орлы, — сказал он, заходя в казарму. — Командование даёт трое суток. Всем — уехать с базы. Отдохнуть, выспаться, проветрить головы. Опер, который сидел на койке и читал дочке Кате сообщение (писал, что скоро приедет), вскочил: — Трое суток? Товарищ капитан второго ранга, разрешите выехать прямо сейчас? — Прямо сейчас автобуса нет, — усмехнулся Бизон. — Но первый рейс утром. Успеешь. — Есть! — Опер начал быстро собирать вещи. Он не видел Лену и Катю два месяца. Два долгих месяца. Сармат смотрел на него и молчал. Ему ехать не хотелось. — Сармат, — Бизон повернулся к нему. — Ты тоже езжай. Жена поди ждёт. — Понял, — коротко ответил Сармат. Дана, сидевшая на своей половине, подняла голову, посмотрела на него, но ничего не сказала. Опер уже кидал в рюкзак подарки: новую куклу для Кати, шарф для Лены, конфеты — большая коробка, которую он вёз из Мурманска ещё месяц назад. — Лекарь, ты как? — спросил он на бегу. — А я никуда, — спокойно ответил Лекарь. — Побуду на базе, книжку почитаю. — Один? — А мне и одному хорошо, — Лекарь пожал плечами. Опер хотел что-то сказать, но передумал. Подхватил рюкзак: — Ладно, я в город. С утра на поезд. Через восемь часов буду дома. — Счастливо, — сказал Сармат. — И вам не хворать, — ответил Опер и вышел. На ходу уже набирал номер Лены. В казарме стало тихо. — Ты чего не собираешься? — спросила Дана у Сармата. — Соберусь, — ответил он. — Утром. Она кивнула и отвернулась к стене. Сармат смотрел на её спину и думал о том, что домой ему не хочется. Совсем. А Опер уже говорил по телефону: — Лена, я завтра утром приеду. Да, на три дня. Передай Кате, что папа везёт подарки. Я люблю вас. Очень. Он шёл к автобусу, улыбался и чувствовал, как внутри разливается тепло. Впервые за долгое время он ехал домой с радостью.

***

Опер приехал в Мурманск в субботу утром. Всю дорогу в поезде он почти не спал — всё думал о том, как откроет дверь, как Катя бросится ему на шею, как Лена улыбнётся. Он забежал в цветочный киоск у вокзала, купил большой букет — Лена любила хризантемы. Потом сел в такси и через двадцать минут уже стоял у своей двери. Ключ повернулся тихо. Он вошёл в прихожую, поставил рюкзак и цветы на пол. — Лена? Я приехал! Из кухни выбежала Катя — дочка. Ей было пять лет, она была в розовой пижаме и с бантиком на ночь. — Папа! — закричала она и повисла у него на шее. Опер подхватил её, закружил, поцеловал в макушку. — Крошка моя, как я по тебе соскучился! — Я по тебе больше! — сказала Катя и показала ручками, как сильно. — На вот столько! Он засмеялся и поставил её на пол. Из кухни вышла Лена. В домашнем халате, с ложкой в руке, но красивая — как всегда. Она улыбалась, но в глазах стояли слёзы. — Приехал, — сказала она тихо. — Приехал, — ответил он и обнял её. Крепко, по-настоящему. — Два месяца, Игорь, — прошептала она в плечо. — Два месяца. — Знаю, — он гладил её по спине. — Прости. Я здесь теперь. На три дня. — На три дня, — повторила она. — Лучше, чем ничего. Катя крутилась рядом, дёргала его за штанину: — Папа, ты мне куклу привёз? Ты обещал! — Привёз, — Опер отстранился от Лены, достал из рюкзака куклу — большую, в розовом платье. — Держи. Катя завизжала от восторга, схватила куклу и убежала в комнату — показывать обновку своим плюшевым зверям. Опер и Лена остались в прихожей. — Ты похудел, — сказала она, проводя рукой по его щеке. — Некогда было есть, — усмехнулся он. — Операции, учения, кроссы. — Бизон гоняет? — Бизон гоняет, — кивнул Опер. — Но он хороший. Настоящий командир. Лена вздохнула, взяла цветы, пошла ставить их в вазу. — Иди мой руки, завтрак готов, — сказала она через плечо. Опер пошёл в ванную. На душе было тепло и спокойно. Дома.

***

За завтраком Катя болтала без остановки — про садик, про подружку Дашу, про то, что они с Леной ходили в цирк и там был слон. — А ты видел когда-нибудь слона, папа? — спросила она. — Видел, — серьёзно ответил Опер. — В Африке. Он был очень большой. — Ты был в Африке? — По работе. — А ты привезёшь мне слона? — Слона не обещаю, — улыбнулся Опер. — Но что-нибудь привезу. Катя осталась довольна и убежала играть с куклой. Лена убрала посуду, села напротив, налила себе чай. — Игорь, — начала она. — Нам надо поговорить. Опер напрягся. Он знал этот тон. Спокойный, ровный — перед бурей. — Давай, — сказал он. — Я не могу больше, — Лена смотрела в кружку. — Я одна. Ты пропадаешь месяцами. Катя растёт без отца. Я понимаю, работа. Но я не могу... я устала. — Лен, мы говорили об этом, — тихо сказал Опер. — Север — это не навсегда. — А когда? — она подняла глаза. — Через год? Через пять? Когда Катя закончит школу? Игорь, я хочу обратно в Питер. К маме, к друзьям. Чтобы ты приходил домой каждый вечер. Чтобы я не боялась за тебя каждую минуту. — Я не могу уйти сейчас, — ответил он. — Группа — это не просто работа. Это семья. Мы друг за друга отвечаем. — А мы? — Лена повысила голос. — Мы тебе не семья? — Вы — самое главное, что у меня есть, — сказал Опер. — Поэтому я и работаю. Чтобы у вас всё было. — Нам не нужно всего, Игорь, — она покачала головой. — Нам нужен ты. Живой. Рядом. — Я рядом сейчас. — На три дня, — горько усмехнулась Лена. — А потом опять уедешь. И неизвестно, вернёшься ли. — Лена... — Я боюсь, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я каждую ночь боюсь. Что позвонят и скажут... что тебя больше нет. Он встал, обошёл стол, обнял её. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь. — Я вернусь, — сказал он. — Всегда. Обещаю. — Не обещай, — прошептала она. — Просто... возвращайся. Они стояли так долго. Катя заглянула на кухню, увидела, что родители обнимаются, улыбнулась и убежала обратно. — Я люблю тебя, — сказал Опер. — И я тебя, — ответила Лена. — Поэтому и боюсь.

***

Ночью, когда Лена и Катя уснули, Опер вышел на балкон. Закурил. Посмотрел на северное небо — чистое, звёздное, холодное. Подумал о том, что там, на базе, сейчас, наверное, тихо. Лекарь читает книгу. Дана пьёт чай на кухне. А Сармат... Он достал телефон, набрал номер. — Привет, — ответил Сармат почти сразу. Голос усталый. — Привет, — сказал Опер. — Как ты? — Нормально. — Врёшь. Сармат помолчал. — Поругались с Татьяной, — сказал он. — Из-за ерунды. Она спросила, почему я такой отстранённый. Я сказал, что устал. Она сказала, что я всегда усталый. Что я приезжаю и сразу на диван, что я с ней не разговариваю. Я ответил, что мне нужно отдохнуть. А она — что я отдыхаю от неё. — И ты? — Я сказал, что если ей так плохо, может, не надо было возвращаться? — Сармат усмехнулся горько. — Глупо. — Глупо, — согласился Опер. — Она заплакала, ушла в спальню. Я вышел на улицу. Стою, курю. Думаю. — О чём? Сармат помолчал. Потом сказал: — О том, что я смотрю на неё и не чувствую ничего. Совсем. Она старается, она хочет как лучше. А у меня внутри — пусто. — Я тебя понимаю, — тихо сказал Опер. — А у тебя как? Опер рассказал. Про Лену, про Катю, про Питер, про бумажную работу. Про то, что не может уйти из группы. — Она не понимает, — сказал он. — Думает, что я просто бегаю с автоматом и стреляю по мишеням. А это — моя жизнь. Это мои ребята. Сармат, я без вас не могу. — Понимаю, — ответил Сармат. — Что делать будем? — спросил Опер. — Не знаю, — Сармат вздохнул. — Работать. Жить. Дальше. Они помолчали. — Сармат, — сказал Опер. — А? — Ты о Дане думаешь? Сармат не ответил. — Понял, — сказал Опер. — Молчи. Ладно, давай, отдыхай. Завтра позвоню. — Давай, — ответил Сармат. Они отключились. Опер ещё постоял на балконе, докурил, посмотрел на звёзды. Потом вернулся в комнату. Лена спала, отвернувшись к стене. Катя раскинулась поперёк кровати, раскинув руки. Опер поправил одеяло, поцеловал дочку в макушку, лёг на диван и долго не мог уснуть.

***

Опер. Мурманск. Ночь. Опер лежал на диване и смотрел в потолок. Рядом, в спальне, спали Лена и Катя. Он слышал их дыхание — ровное, спокойное. Мирное. А у него внутри всё кипело. «Она права, — думал он. — Два месяца. Катя выросла, пока меня не было. Лена одна. Тёмно, холодно, ветер. А я приезжаю на три дня и уезжаю. И так по кругу». Он перевернулся на бок, закрыл глаза — не спалось. «Но я не могу уйти. Группа — это не работа. Это... это как вторая семья. Сармат, Дана, Лекарь, Бизон. Мы друг друга прикрываем. Мы друг за друга отвечаем. Как я могу их бросить?» Он представил себе кабинет. Бумаги. Рапорты. Начальство. Тишину. «Нет, — прошептал он в темноту. — Не могу». Но и представить, что Лена продолжит так жить, он тоже не мог. Она уставала. Она плакала. Она боялась. «Что делать? — думал Опер. — Как сделать, чтобы и волки были сыты, и овцы целы?» Ответа не было. Он вспомнил, как сегодня Катя обнимала его за шею и шептала: «Папа, не уезжай. Останься». А он сказал: «Я скоро вернусь». И знал, что врёт. Потому что «скоро» — это через два месяца. Для ребёнка — вечность. Он сел на диване, обхватил голову руками. «Я хороший оперативник, — подумал он. — Я могу зайти в горящее здание. Могу закрыть собой товарища. Могу вытащить раненого из-под обстрела. Но я не знаю, как быть хорошим мужем и отцом. Как совместить всё это». Он встал, подошёл к окну. За окном — северная ночь.Звёзды — яркие, холодные. «Лена хочет в Питер. Там светло, там люди, там мама. Там я буду каждый вечер дома. Но я задохнусь в кабинете. Я не создан для бумаг. Я создан для дела». Он вспомнил Бизона. Как тот гоняет их на кроссах. Как шутит про камни. Как командует — жёстко, но справедливо. «Бизон бы сказал: „Опер, ты мужик. Принимай решение. И не ной“». Опер усмехнулся. Бизон прав. Надо принимать решение. Но какое? Он так и не уснул до утра. Смотрел в окно, курил на балконе, думал. О том, что он не может выбрать между семьёй и группой. И что рано или поздно выбор всё равно будет.

***

Сармат. Другой город. Та же ночь. Сармат сидел на балконе своей квартиры и смотрел на звёзды. Татьяна уехала к маме. Квартира была пустой. Тишина давила на уши. «О чём я думаю? — спросил он себя. — О Татьяне? Нет. О Дане». Он не хотел себе в этом признаваться, но правда была проста: он думал о Дане постоянно. Как она улыбается уголком губ. Как поправляет волосы, когда устала. Как смотрит — спокойно, внимательно, будто читает его мысли. Как молчит рядом на крыльце, и это молчание громче любых слов. «У меня есть жена, — напомнил он себе. — Которая меня ждёт. Которая старается. Которая хочет быть хорошей». Но внутри было пусто. Он смотрел на Татьяну и не чувствовал ничего. Ни тепла, ни злости, ни обиды. Просто — пустота. «Когда это началось? — думал он. — Когда я перестал её любить? Или я её никогда не любил? Просто привык?» Он вспомнил, как они познакомились. Татьяна была красивой, весёлой, лёгкой. Он думал, что это то, что нужно. Но потом пришла работа. Север. Группа. Дана. Дана. Она не пыталась ему понравиться. Она была собой — жёсткой, закрытой, профессиональной. Но в ней было что-то такое, от чего у Сармата перехватывало дыхание. «Она вдова. У неё сын. Она никого не подпускает. И правильно делает — потому что такой, как я, ей не нужен». Он закурил ещё одну сигарету. «Я не свободен. У меня есть жена. Я давал обещания. Я не могу просто взять и уйти». Но и оставаться — не мог. Потому что притворяться, что всё хорошо, было выше его сил. Он вспомнил, как Дана сказала ему на крыльце: «Ты хороший, Илья». Не «хороший боец». Не «хороший командир». А просто — «хороший». «Что она имела в виду? — думал он. — Что я хороший человек? Или что я ей нравлюсь?» Он не знал. И спросить боялся. Сармат докурил, затушил бычок, пошёл в комнату. Лёг на диван, закрыл глаза. Но сон не шёл. Он думал о Дане. О её руках, которые поправляют разгрузку. О её голосе — спокойном, ровном. О том, как она смотрит на него — будто видит насквозь, но не осуждает. «Что ты во мне видишь, Вика? — спросил он мысленно. — Потому что я сам в себе не вижу ничего хорошего». Ответа не было.

***

Дана. Дома у мамы. Та же ночь. Дана сидела на кухне в квартире своей матери. Пашка, её сын, уже спал — набегался за день, наигрался, устал. Мама тоже легла рано — давление подскочило. А Дана не спала. Она смотрела на чашку остывшего чая и думала. «О чём я думаю? — спросила она себя. — О Пашке. О маме. О работе. О нём». Он. Сармат. Она не хотела себе признаваться, но он всё чаще появлялся в её мыслях. На пробежке, на тренировке, в столовой, на крыльце ночью. «Ты профайлер, — напомнила она себе. — Ты должна видеть людей насквозь. Ты видишь, что он несвободен. Что у него жена. Что он сам не знает, чего хочет». Но сердцу не прикажешь. Она вспомнила, как он поправил её разгрузку на кроссе. Как нёс её рюкзак, даже когда Бизон запретил. Как стоял рядом на крыльце и смотрел на звёзды. «Он хороший человек, — подумала она. — Но хороший — не значит свободный». Она отодвинула чашку, встала, подошла к окну. За окном — ночной город. Огни, редкие машины, тишина. «А что я чувствую? — спросила она себя. — Я чувствую... страх». Страх, что она снова привяжется. Что снова будет ждать. Что снова потеряет. Она уже потеряла мужа. Подводника. Он ушёл в море и не вернулся. Дана помнила тот день — как ей позвонили, как она упала на колени прямо в прихожей, как Пашка плакал, не понимая, почему мама кричит. «Я не хочу снова через это проходить, — думала она. — Я не хочу снова привязываться к мужчине, который каждый день рискует жизнью. Я не хочу снова ждать звонка, который может разрушить всё». Но Сармат был рядом каждый день. И она привыкла к нему. К его молчанию. К его взгляду. К тому, как он поправляет её разгрузку, будто это самое важное дело в мире. «Ты профайлер, — снова сказала она себе. — Ты должна быть умнее. Ты должна держать дистанцию». Но дистанция таяла. Как лёд на северном солнце. Дана вздохнула, пошла в комнату, легла рядом с Пашкой. Он зашевелился во сне, прижался к ней. — Мама, — прошептал он не просыпаясь. — Я здесь, — ответила она. — Я всегда здесь. Она закрыла глаза. Но сон не шёл. Она думала о нём. О Сармате. О том, что он, наверное, сейчас тоже не спит. И о том, что между ними — целая пропасть. Жена, долг, страх, прошлое. «Или не пропасть? — подумала она. — Может, просто шаг?» Но она не умела делать первые шаги. Она умела ждать. И бояться.

***

Лекарь. База. Та же ночь Лекарь сидел в пустой казарме, на своей койке, с книгой в руках. Книга была старинная — «Трактат о болезнях души», XIV век, перевод с латыни. Он читал и думал. «Средневековые лекари считали, что душа болеет так же, как тело, — вспоминал он. — И лечить её нужно травяными настоями, молитвами и кровопусканием. Глупость, конечно. Но в чём-то они были правы: душа действительно болеет. Только лечить её нужно не травами». Он отложил книгу, посмотрел в окно. За окном — ночной лес. Тишина. Только ветер шумит в кронах. «Опер сейчас дома, с Леной и Катей, — подумал Лекарь. — Но счастлив ли он? Сомневаюсь. У них там, наверное, тяжёлый разговор. Лена устала ждать. А Опер не может уйти». Он вспомнил, как сам развёлся пять лет назад. Как жена сказала: «Я не могу больше. Ты живёшь на работе. А я одна». И он не стал уговаривать. Потому что знал: она права. «Сармат, наверное, тоже сейчас не спит, — продолжал он. — У него с Татьяной всё сложно. Я видел, как он на неё смотрит. Нет, не на Татьяну — на Дану. Он смотрит на неё так, будто она — единственный свет в тёмном царстве». Лекарь вздохнул, закрыл книгу. «А Дана? Она видит это. Конечно, видит — она же профайлер. Но молчит. Потому что не готова. Или потому что боится». Он встал, прошёлся по казарме. Пусто. Койки заправлены. Тишина. «А я? — спросил он себя. — Что я чувствую?» Он остановился у окна. «Я чувствую усталость. Не физическую — душевную. Я видел много смертей. Много болезней. Много глупостей, которые совершают люди, потому что не могут договориться друг с другом. И я не знаю, как им помочь». Он вспомнил свой булыжник. Тот, который подарил Бизон. Хранит его до сих пор — как напоминание о том, что жизнь — это не только медицина. Это ещё и юмор. И умение посмеяться над собой. «Бизон — молодец, — подумал Лекарь. — Он умеет разрядить обстановку. Подколоть, пошутить, но при этом не перейти черту. Он командир. Настоящий». Он подошёл к своей тумбочке, открыл ящик. Булыжник лежал на месте. Он взял его в руки, взвесил. «Тяжёлый, — подумал он. — Как жизнь. Но я несу его. Потому что я — врач. Я должен уметь нести тяжесть». Он положил камень обратно, закрыл ящик. «Что будет завтра? — спросил он себя. — Завтра приедут Опер и Сармат. Группа соберётся. Бизон даст новое задание. И мы будем работать. А ночью — снова эти мысли. Одиночество. Тишина». Он вернулся на койку, взял книгу, открыл на закладке. «Болезни души, — прочитал он. — Лечатся временем и присутствием близких». «А если близких нет? — подумал он. — Тогда лечится работой». Он усмехнулся и продолжил читать. А за окном шумел северный ветер.

***

Бизон и Ума. Та же ночь. В отличие от остальных, Бизон не сидел один. Он был у Умы. Они не включали свет. Только свеча на столе — маленький огонёк в большой комнате. На столе — два бокала и бутылка красного вина, почти пустая. — Ты сегодня молчаливый, — сказала Ума, сидя напротив. — Думаю, — ответил Бизон. — О чём? Он посмотрел на неё. В свете свечи её лицо было мягким, почти домашним. Не таким, как на службе — сосредоточенным и непроницаемым. А настоящим. — О них, — сказал он. — О наших орлах. О том, как у них всё сложно. — У всех сложно, — тихо сказала Ума. — У Опера — жена и дочка, которых он не видит. У Сармата — жена, которую он больше не любит. У Даны — страх снова потерять. У Лекаря — одиночество. — А у нас? — спросил Бизон. Она улыбнулась: — А у нас — тишина. И свечи. И ты рядом. Он взял её руку, переплёл пальцы. — Ты не боишься? — спросил он. — Что кто-то узнает? — Боюсь, — честно ответила она. — Но боюсь не того, что узнают. А того, что придётся выбирать. Работа или ты. — Я не заставлю тебя выбирать, — сказал Бизон. — Я знаю, — она сжала его руку. — Потому и сижу здесь с тобой. При свечах. Как в средневековье. — Лекарь бы оценил, — усмехнулся Бизон. — Лекарь — молодец, — сказала Ума. — Он всё видит, но молчит. Хранит наши тайны. — Как свой булыжник, — добавил Бизон. Они засмеялись — тихо, чтобы не нарушить тишину. — Борь, — сказала Ума. — Ммм? — Ты хороший командир. — Знаю, — усмехнулся он. — И хороший человек, — добавила она. — Не только командир. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом наклонился, поцеловал — нежно, медленно, без спешки. — Ты тоже, — сказал он, отстраняясь. — Хорошая. И не только на работе. Она улыбнулась, придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. — Посидим так? — спросила она. — Посидим, — ответил он. Они сидели в темноте, при свечах, слушали тишину и не говорили ни слова. Потому что иногда молчание говорит громче любых слов.