Часть 10. Жива

Утро понедельника. Группа собиралась в казарме. Опер приехал первым — с двумя сумками. Лена загрузила его вареньем и соленьями. — Лекарь, держи, — сказал он, бросая банку на койку. — От Лены. Сказала, что ты слишком худой. — Я в норме, — ответил Лекарь, пряча варенье в тумбочку. — Но спасибо. Сармат приехал следом. Без сумок. С усталыми глазами. — Привет, — сказал он, проходя в казарму. — Привет, — ответил Опер. — Как дома? — Нормально. Опер не стал спрашивать дальше. Понимал. Дана вошла через час. В штатском — джинсы, свитер, волосы распущены. Домашняя, неслужебная. — Всем привет, — сказала она. — Привет, — ответили хором. Она переоделась, вышла в форме. Сармат смотрел на неё из-подо льда. Она чувствовала, но не поднимала головы. В казарму вошёл Бизон. — Все в сборе? — Так точно, — ответил Опер. — Через десять минут в штабе. Планёрка. Он вышел. В штабе Бизон развернул карту. — Разведка засекла активность у старого маяка. Диверсанты. Задача — проверить, зачистить, доложить. — Всем составом? — спросил Опер. — Всем, — кивнул Бизон. — Сармат и Дана — в воде. Опер и Лекарь — на берегу, прикрытие. Я — на катере. — А Ума? — спросил Опер. — Ума в штабе, на связи, — ответил Бизон. — Радары, камеры, координация. — Понял, — кивнул Опер. — Вопросы? — Никак нет. — Тогда — готовиться. Выход через час. Группа разошлась. Ума сидела за своим столом, делала вид, что изучает документы. Опер кивнул ей на выходе: — Будь на связи. — Работаем, — ответила она. Бизон стоял у карты, не поднимая головы. Северное море встречало их свинцовой гладью и ледяным дыханием. Небо висело низко — серое, тяжёлое, будто вот-вот рухнет в воду. Дождь уже кончился, но воздух остался влажным, липким, холодным. Катер Бизона разрезал волны, оставляя за кормой белый пенный след. В рубке горели экраны радаров, мигали огни связи. Бизон стоял у штурвала — спокойный, сосредоточенный, как скала. — Сармат, Дана, — сказал он в рацию. — Вам через пять минут на воду. Готовность доложить. — Сармат готов, — ответил тот. — Дана готова, — ответила она. Они сидели на корме лодки, навьюченные снаряжением. Гидрокостюмы облегали тела, как вторая кожа. Акваланги, ласты, маски, ножи — всё проверено, всё на месте. Дана поправила лямку разгрузки. Сармат молча протянул ей гермоупаковку с запасным фонарём. — Возьми. Мой не сломался, но мало ли. Она взяла, кивнула. Их пальцы на секунду соприкоснулись — ледяные перчатки не передавали тепла, но она всё равно почувствовала. — Спасибо, — сказала она. — Работаем, — ответил он. Опер и Лекарь сидели на носу, проверяли оружие. Опер крутил глушитель, прислушивался к механизму. Лекарь перебирал аптечку — в последний раз, перед выходом. — Ты как? — спросил Опер. — Нормально, — ответил Лекарь. — Волнуюсь немного. — Ты? — удивился Опер. — Я всегда волнуюсь, — сказал Лекарь. — Просто не показываю. Врачам нельзя показывать страх. Пациенты чувствуют. Опер хлопнул его по плечу: — Мы не пациенты. Мы бойцы. — Знаю, — кивнул Лекарь. — Потому и сказал. Катер сбавил ход. Бизон вышел на палубу, оглядел горизонт в бинокль. — Точка, — сказал он. — Дальше на вёслах. Тишина — главное. Диверсанты могут быть где угодно. Сармат и Дана спустили лодку на воду. Опер и Лекарь — следом. Две резиновые лодки бесшумно заскользили по свинцовой глади. Бизон смотрел им вслед, пока они не растворились в утреннем тумане. — Удачи, орлы, — сказал он тихо. — Возвращайтесь. Сармат вошёл в воду первым — бесшумно, как призрак. Холод ударил по лицу, но он уже привык. Северное море не терпит слабых. Здесь не дрожат — здесь выживают. Дана последовала за ним. Она двигалась плавно, экономно — каждое движение выверено, каждый гребок точен. Они ныряли вместе не первый раз, но каждый раз это было как танец. Без музыки. Без зрителей. Только холод, давление и абсолютное доверие. Под водой открывался другой мир. Мрак, прорезанный лучами фонарей. Водоросли, колышущиеся на течении, как волосы утопленниц. Валуны, покрытые слизью и ракушками. И тишина — густая, тяжёлая, почти осязаемая. Сармат шёл чуть впереди. Дана — сзади, страхуя. Их дыхание было синхронным — вдох, выдох, пузыри воздуха поднимаются к поверхности.Они миновали подводную гряду, обогнули торчащие из воды скалы. Глубина росла. Давление давило на уши. Сармат обернулся. Жест рукой — «всё нормально?». Дана кивнула — «нормально». Он показал вперёд. Там, в пятидесяти метрах, темнел силуэт. Затонувшая баржа. Идеальное место для укрытия. Они подплыли ближе. Ржавые борта, рваные края, чёрные провалы трюмов. Сармат достал нож. Дана — фонарь. Он вошёл внутрь первым. Она — за ним. Внутри было темно, как в преисподней. Только узкий луч фонаря выхватывал из мрака ржавые переборки, сорванные трубы, обрывки кабелей. Тишина давила на перепонки. Сармат почувствовал, а не услышал — движение. Слева, за грудой металлолома. Он замер. Поднял руку — стоп. Дана замерла тоже. Прислушалась. Ещё одно движение. Тень скользнула по стене. Сармат показал: «я — направо, ты — налево». Дана кивнула. Они разошлись. Он настиг диверсанта через три секунды. Тот даже не понял, что произошло. Рука Сармата легла на маску, второй — на нож. Движение — и враг обмяк, пошёл ко дну. — Чисто, — сказал Сармат в рацию. — Чисто, — ответила Дана. Она нашла второго. Тот пытался уйти, но она перехватила его у выхода, блокировала дыхание, вырубила. — Двое, — доложила она. — На дне. — Поднимаемся, — скомандовал Сармат. — Живых не оставляем. Они всплыли почти одновременно. Лодка Опера и Лекаря уже была рядом. — Принимайте, — сказал Сармат, передавая на борт бесчувственное тело. — Второй у Даны. — Понял, — ответил Опер, хватая диверсанта за ремень. — Тяжёлый, гад. — Терпи, — сказал Лекарь, помогая затащить тело в лодку. Дана подплыла, передала второго. Сармат помог ей забраться на борт. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — ответила она, снимая маску. — Вода ледяная. — Всегда такая, — сказал он. Она посмотрела на него — мокрая, дрожащая, но глаза горят. — Знаю, — сказала она. — Потому и люблю Север. Он не понял — Север или всё-таки не только Север? Но спросить не успел. — Группа, приём, — раздался в рации голос Бизона. — Докладывайте. — Задание выполнено, — ответил Сармат. — Двое диверсантов обезврежены. Поднимаемся на борт. — Молодцы, орлы, — сказал Бизон. — Жду. Катер ждал их в ста метрах. Бизон стоял на палубе, глядел на горизонт. Ума в штабе слушала эфир, и губы её шевелились в беззвучной молитве. А в лодке, между Сарматом и Даной, висела тишина — тяжёлая, как свинцовая вода. Катер шёл к берегу, разрезая свинцовые волны. Небо начало светлеть — северный рассвет был долгим, неспешным, будто само время замерло на этой широте. Сармат и Дана сидели на палубе, укрытые одним одеялом. Точнее, он накинул одеяло на её плечи, а она не стала возражать. Вода ещё стекала с гидрокостюмов, холод пробирал до костей, но рядом с ним было чуть теплее. — Согрелась? — спросил он. — Почти, — ответила она, глядя на горизонт. — Ещё пару минут. Он подвинулся ближе. Она не отодвинулась. На корме Опер и Лекарь возились с пленными — проверяли документы, перевязывали раны. — Этот, кажется, приходит в себя, — сказал Опер, пиная диверсанта носком ботинка. — Не калечь, — заметил Лекарь. — Он ещё для допроса нужен. — А я аккуратно, — ответил Опер. — С любовью. И со стихами. Слышал, что стихи успокаивают нервную систему? Диверсант застонал, открыл глаза, увидел склонившегося над ним Опера и услышал: — «Выхожу один я на дорогу, сквозь туман кремнистый путь блестит...» Диверсант снова закрыл глаза — то ли от боли, то ли от перспективы слушать Лермонтова в исполнении спецназа. — А вот это правильно, — одобрил Опер. — Молчи — легче будет. И красивее. — Опер, отстань от человека, — сказал Лекарь. — Он и так уже не рад, что родился. — А я душу в него вкладываю, — обиделся Опер. — Культурное просвещение на Севере. Между прочим, Бизон одобрил бы. Бизон стоял у штурвала, вёл катер сам. Изредка бросал взгляды на палубу — на Сармата и Дану, сидящих под одним одеялом. Усмехался в усы, но молчал. — Командир, — подошёл к нему Лекарь. — Кофе будете? — Буду, — кивнул Бизон. — И орлам налей. Согреются. — Уже согреваются, — усмехнулся Лекарь, кивнув в сторону Сармата и Даны. Бизон посмотрел туда, хмыкнул: — Заметно. Но я ничего не видел. Я вообще слепой и глухой. У меня отчётность. — Как скажете, товарищ капитан второго ранга, — улыбнулся Лекарь. В казарме было тепло и пахло хвоей — кто-то из местных поставил ёлку к Новому году, хотя до праздника оставалось ещё две недели. Дана сидела на своей койке, закутанная в халат, с кружкой горячего чая. Волосы ещё были мокрыми после душа, но губы уже не синели. Сармат сидел напротив, на своей койке, и тоже пил чай. Молчали. Опер и Лекарь ушли в штаб — сдавать пленных и писать рапорты. — Илья, — сказала Дана. — Ммм? — Ты сегодня в воде был... как всегда. Чётко. — Ты тоже, — ответил он. — Как нож. Она усмехнулась: — Спасибо. Лучший комплимент в моей жизни. — Не льсти, — сказал он. — Ты и сама знаешь, чего стоишь. Она посмотрела на него долгим взглядом. Профайлерским. — А ты чего стоишь? — спросила она. Он не ответил. В дверь влетел Опер — радостный, возбуждённый. — Друзья! — заорал он. — У меня новость! Бизон сказал, что если я прочитаю стихи на плацу без запинки, он мне второй булыжник не подарит! — А ты хотел второй? — спросил Лекарь, заходя следом. — Не хотел! — признался Опер. — Но Бизон сказал, что это вопрос принципа. Либо стихи, либо камень. — И что ты выбрал? — спросила Дана, невольно улыбаясь. — Стихи, конечно! — Опер развёл руками. — Камни я и так уже коллекционирую. А стихи — это душа. — Твоя душа, — заметил Лекарь, — она в рифме живёт, я смотрю. — Ага, — кивнул Опер. — И ей там хорошо. Тепло, уютно, Лермонтова читают. Он сел на свою койку, достал блокнот, начал писать. Лекарь подошёл к Сармату: — Ты чего такой кислый? Операция прошла успешно, все живы. — Устал, — ответил Сармат. — Не только, — сказал Лекарь, глядя на него внимательно. — Но ладно. Я не лезу. Просто скажу: если захочешь поговорить — я рядом. Могу даже булыжник подарить для ясности мысли. Тяжёлый, проверенный. — Спасибо, — усмехнулся Сармат. — Булыжник как-нибудь в следующий раз. Лекарь отошёл к своей койке, взял книгу. Дана допила чай, встала, прошла мимо Сармата. Остановилась. — Илья, — сказала она тихо. Он поднял голову. — Ты сегодня... — она запнулась. — Ты был хорош. Правда. — Спасибо, — ответил он. Она хотела что-то добавить, но передумала. Пошла к своей половине. Сармат смотрел ей вслед. И думал о том, что она красивая. И что он пропал. БезНочью Сармат не спал. Вышел на крыльцо покурить. Через минуту рядом села Дана. — Опять? — спросила она. — Опять, — ответил он. Они помолчали. Смотрели на звёзды. — Слушай, — сказала она. — Ты почему на меня смотришь? Он повернулся к ней: — В смысле? — В прямом, — сказала она. — Ты смотришь на меня так, будто я... будто я что-то значу. — Ты значишь, — сказал он. Она замерла. — Илья, — тихо сказала она. — Не надо. — Что — не надо? — Не надо говорить то, что потом придётся забывать. — А я не забуду, — сказал он. — Даже если ты попросишь. Она закрыла глаза. Посидела так секунду. Потом открыла. — У тебя есть жена, — сказала она. — Знаю. — Ты давал обещания. — Знаю. — И что ты собираешься делать? Он помолчал. Потом сказал: — Не знаю. Но я знаю одно: я хочу быть рядом с тобой. Даже если просто сидеть на крыльце и смотреть на звёзды. Дана долго смотрела на него. Потом чуть заметно улыбнулась. — Ты странный, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. Она встала, отряхнула куртку. — Пойду, — сказала она. — Завтра дежурство. — Спокойной ночи, Вика. — Спокойной ночи, Илья. Она ушла. А он остался сидеть, смотреть на звёзды и думать о том, что жизнь — сложная штука. И что он, кажется, влюбился. По-настоящему. В первый раз за долгое время. Утром Бизон собрал группу на плацу. — Значит так, орлы, — сказал он, прохаживаясь вдоль строя. — Вчера отработали хорошо. Молодцы. Особенно отличились Сармат и Дана — под водой работали чисто. Опер и Лекарь — прикрытие на уровне. Так держать. Он остановился напротив Опера: — Опер, ты вчера стихи писал? — Так точно, — ответил Опер. — Для поднятия боевого духа. — Прочитай, — велел Бизон. — Если запнёшься — получишь булыжник. Второй. Я его специально для тебя приберёг. Красивый, тяжёлый, с гравировкой «Лучшему поэту Северного флота». Опер выпрямился, откашлялся и, глядя в небо, продекламировал: — «Северный ветер, ледяная вода, Бизон гоняет нас в горы всегда. Мы бежим, мы пыхтим, мы камни несём, но всё равно — мы семья, мы живём. И если диверсант полезет на нас, мы покажем ему лермонтовский рассказ. А Бизон скажет: „Молодцы, орлы, берите печеньки, идите в углы“». Бизон замер. Потом расхохотался. — Гениально! — заорал он. — Опер, ты гений! Печеньки, говорит, идите в углы! Я такое не говорил! — Но могли бы, — скромно ответил Опер. — Мог бы, — согласился Бизон. — Ладно, стих засчитан. Булыжник оставляю себе. На память. Он повернулся к Лекарю: — Лекарь, а ты свой камень хранишь? — Храню, товарищ капитан второго ранга, — ответил Лекарь. — Ношу с собой в рюкзаке. Для баланса. — Баланса? — Ага, — кивнул Лекарь. — Справа — булыжник, слева — аптечка. Чтобы не перекашивало. Бизон снова засмеялся. — Шутник, — сказал он. — Люблю шутников. Ладно, все свободны. Через час — завтрак. Опер, стихи к завтраку приготовь. Лекарь, булыжник проверь, не треснул ли от гордости. — Так точно, — ответил Лекарь. Группа разошлась. Дана и Сармат пошли вместе — в столовую. Она шла чуть впереди. Он — рядом. И никто из них не знал, что ждёт их впереди. Но оба чувствовали: лёд тает. После завтрака группа разбрелась по своим делам. Опер ушёл в спортзал — отрабатывать удары, Сармат и Дана остались в казарме — разбирали снаряжение. Лекарь вышел на крыльцо с кружкой кофе. Небо было низким, серым, но без дождя. Северный ветер трепал полы куртки, но Лекарь не замечал холода. Он смотрел на лес, на горизонт, на серую гладь моря, видневшуюся вдалеке. — Занят, — раздался голос за спиной. Лекарь обернулся. Бизон стоял в дверях с термосом. — Дышу, — ответил Лекарь. — Воздухом. Кофе пью. — Можно с тобой? — спросил Бизон. — Места много, — Лекарь кивнул на скамейку. Бизон сел рядом, налил себе кофе в крышку от термоса. Помолчали. — Слушай, — сказал Бизон. — Я тебя давно хотел спросить. Ты почему один? Ну, в смысле, женщины, семья? Лекарь усмехнулся: — Товарищ капитан второго ранга, вы меня к психологу направить хотите? — Нет, — ответил Бизон. — Я просто спросил. Мы ж не на службе. Лекарь помолчал. Посмотрел на лес. — Я был женат, — сказал он. — Пять лет назад развёлся. Не сошлись характерами. Она хотела, чтобы я был дома каждый вечер. А я — в госпитале, на учениях, на выездах. Не сошлись. — Жалко, — сказал Бизон. — Мне — нет, — ответил Лекарь. — Я к тому времени уже понял, что моя жизнь — это служба. И что закончится она тоже на службе. Бизон повернулся к нему: — С чего ты взял? Лекарь пожал плечами: — Чувствую. Врачи вообще многое чувствуют. Мы же с болью работаем. С чужой, с чужой смертью. Когда видишь это каждый день, начинаешь понимать, что и твоя очередь когда-нибудь придёт. Я не боюсь. Просто знаю. — А ты не думал, что ошибаешься? — спросил Бизон. — Думал, — кивнул Лекарь. — Но ошибался я только один раз в жизни. И то — в аптечке таблетки перепутал. А в людях я ошибаюсь редко. Бизон допил кофе, поставил кружку. — Лекарь, — сказал он. — Ты хороший врач. И хороший человек. И если что — я не дам тебе умереть на службе. Лекарь усмехнулся: — Вы командир, товарищ капитан второго ранга. Вы не можете это контролировать. — Могу, — твёрдо сказал Бизон. — Потому что я отвечаю за своих бойцов. И ты — мой боец. И я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Понял? Лекарь посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул: — Понял. — Тогда хватит философствовать, — Бизон встал. — Пойдём, а то Опер без нас в спортзале всё зеркало расшибёт. — Он не расшибёт, — сказал Лекарь. — Он стихи будет читать. Груше. — Груше? — удивился Бизон. — Ага, — кивнул Лекарь. — «Выхожу один я на ринг, сквозь туман груша блестит». Я слышал. Бизон засмеялся и пошёл в казарму. Лекарь остался на крыльце, допил кофе, посмотрел на небо. «Может, и правда, — подумал он. — Может, я ошибаюсь». Но в глубине души он знал: не ошибается. И это знание делало его спокойным. В спортзале Опер действительно разговаривал с грушей. — Ну что, подруга, — говорил он, наматывая бинты на кулаки. — Сегодня я тебя выучу стихам. Ты, главное, не брыкайся. Груша молчала. — Молчишь? — Опер усмехнулся. — Правильно. Молчание — золото. Особенно для груш. Он начал отрабатывать удары. Джеб, апперкот, хук. Потом снова джеб. Груша раскачивалась на цепи, будто кивала. — Хорошо, — сказал Опер. — Ты способная ученица. Завтра продолжим. В дверях появились Сармат и Дана. — Ты с грушей разговариваешь? — спросила Дана. — Она понимает, — серьёзно ответил Опер. — Она интеллигентная. В отличие от некоторых. — Это ты на кого? — спросил Сармат. — На Бизона, — честно признался Опер. — Он мне вчера сказал, что стихи — это хорошо, но булыжники надёжнее. А я говорю, что стихи — это тоже оружие. — Массовое поражение, — кивнул Сармат. — Особенно твои. — Спасибо, — поклонился Опер. — Я стараюсь. Дана взяла грушу, начала разминаться. Сармат встал напротив неё — в пару. — Спарринг? — спросила она. — Спарринг, — кивнул он. Они начали. Без злости, но жёстко. Удары — быстрые, точные. Блоки — надёжные. Опер сел на скамейку, наблюдал. — Красиво, — сказал он. — Как в балете. Только с риском для жизни. — Не мешай, — бросил Сармат, уходя от удара. — Я не мешаю, — ответил Опер. — Я вдохновляюсь. Дана сделала подсечку, Сармат еле удержался на ногах. — Хорошо, — сказал он, вытирая пот. — Ты сегодня медленный, — заметила Дана. — Устал, — ответил он. — От чего? — От тебя, — сказал он и сразу пожалел. Дана замерла. Опер замер. Груша замерла. — В смысле? — спросила Дана. — В смысле, — Сармат запнулся. — В смысле, я хотел сказать... — Что ты хотел сказать? — она смотрела на него в упор. Он молчал. Потом выдохнул: — Ничего. Забудь. Она хотела что-то ответить, но в спортзал вошли Бизон и Лекарь. — Всем стоять! — скомандовал Бизон. — Кто тут грушу обижает? — Я, — признался Опер. — Она первая начала. — Груша? — Бизон подошёл к снаряду, осмотрел. — Жива? Груша качнулась в знак согласия. — Тогда живи, — сказал Бизон. — А вы — все на построение. Через пять минут. Новое задание. Группа вышла из спортзала. Дана — впереди, Сармат — сзади. Он смотрел на её спину и думал о том, что сморозил глупость. А она шла и думала о том, что он хотел сказать.