Глава 2. Гермиона Грейнджер

Это было очень сложно, ноо... за то я сумела передать все то, что давно сидело в моей головушке для этой сцены. Приятного чтения❤️ В это же время, на другом конце земного шара, время будто застыло в липком, жарком мареве. В одном из сонных пригородов Австралии, на веранде небольшого дома, утопающего в тени пышных деревьев, сидела Гермиона Грейнджер. Если бы кто-то из её прежних друзей увидел её сейчас, он бы прошел мимо, не узнав. От «золотой девочки» Гриффиндора, неукротимой героини войны и блестящего ума своего поколения, осталась лишь бледная тень, едва зацепившаяся за реальность. Она больше не была частью Трио, она не была великой ведьмой — она стала никем, призраком, существующим в бесконечном «вчера». На ней были старые, местами рваные черные джинсы и короткий топ, поверх которого она накинула растянутый кардиган, словно пытаясь согреться даже под жарким австралийским солнцем. Ткань подчеркивала пугающую худобу: ключицы стали острыми, как бритвы, а запястья казались тонкими и хрупкими, словно сухие ветки. Три месяца депрессии выжгли в ней всё живое, оставив лишь оболочку. Гермиона сидела в старом садовом кресле, глубоко откинувшись на спинку. Одна её нога была небрежно закинута на другую. В правой руке тлела магловская сигарета — привычка, которая стала её единственным способом заземлиться, чувствуя едкий дым в легких. В левой она сжимала бокал с дешевым виски, чей янтарный цвет напоминал ей о золоте Гриффиндора, от которого она добровольно отказалась. Она смотрела прямо перед собой, в пустоту залитого светом сада, но не видела ни цветов, ни неба. В её взгляде не было искры, в сердце — только тупая, пульсирующая боль, которая со временем превратилась в привычный фон. Внутри неё не осталось ничего, кроме серого пепла. Тихое, требовательное мяуканье заставило её вздрогнуть. Мир вокруг на мгновение обрел резкость. Гермиона медленно, словно через силу, поставила бокал на столик. Её руки, испачканные пеплом, потянулись к рыжему пятну у ног. — Иди сюда... — прошептала она. Голос был хриплым, отвыкшим от долгих разговоров. Живоглот запрыгнул на колени, устраиваясь на её острых коленях тяжелым, теплым комом. Гермиона прикрыла глаза и начала медленно гладить его за ушком, чувствуя, как кот вибрирует от мерного мурчания. В этом огромном, чужом мире, где она потеряла саму себя, это маленькое существо было её последним якорем. — Только ты у меня и остался, Глотик, — едва слышно выдохнула она в тишину веранды, и по её щеке, теряясь в складках кардигана, скатилась одинокая слеза. Гермиона сделала еще один тяжелый глоток виски. Обжигающая жидкость привычно скользнула вниз, а следом — новая затяжка. В сизом дыму, плывущем над австралийской верандой, начали проявляться контуры прошлого. Она закрыла глаза, позволяя памяти унести её в тот вечер, который стал началом её конца. Она вернулась из Мунго, и казалось, что её ноги едва касаются брусчатки Косого переулка. Счастье переполняло её, оно искрилось в кончиках пальцев, кружило голову. Ей не терпелось увидеть его. Она была абсолютно, по-гриффиндорски уверена: Рон разделит этот восторг. Подготовка стала для неё ритуалом. На кухне их маленькой съемной квартиры звенела посуда, лилась тихая, обволакивающая музыка, а Гермиона порхала между плитой и столом. Её мысли были далеко — в детской, которую они купят, в именах, которые они будут выбирать долгими вечерами. Закончив с ужином, она замерла перед гардеробом. Сегодня всё должно было быть особенным. Выбор пал на нежное белое платье — легкое, разлетающееся, с открытыми плечами, в котором она чувствовала себя хрупкой и защищенной одновременно. Горячий душ смыл остатки дневной суеты, и, глядя в зеркало на своё отражение, Гермиона впервые за долгое время по-настоящему себе улыбнулась. — Какая же ты красивая сегодня, — прошептала она своему отражению. Легкий макияж, пара заколок, чтобы убрать пряди от лица — она выглядела великолепно. Сияющая, влюбленная, несущая в себе новую жизнь. Стол был идеален: любимое жаркое Рона, мясной рулет, свежий салат и тонкие восковые свечи, чей огонек отражался в хрустале. Когда раздался звонок, её сердце пропустило удар. Она открыла дверь, едва сдерживая торжествующий возглас. Рон вошел, пропахший улицей и усталостью. Он рассеянно чмокнул её в щеку и озадаченно окинул взглядом её наряд. — Привет, Миона. Куда это ты так нарядилась? — в его голосе не было восхищения, только легкое недоумение. — У нас сегодня праздничный ужин, — она улыбнулась, стараясь не замечать его холодности. — У меня есть замечательная новость. Всё готово, проходи на кухню, я сейчас. Гермиона зашла в комнату за крошечной, изящно упакованной коробочкой. Когда она вернулась на кухню через пару минут, картинка заставила её замереть на пороге. Рон не стал ждать. Он уже сидел за столом, навалив себе в тарелку гору жаркого и рулета, и с аппетитом поглощал еду, даже не сняв куртку. Романтика свечей и её платье разбились об этот обыденный, почти животный голод. Она медленно села напротив. Аппетит пропал мгновенно. — Миона, что за праздник? — спросил он с набитым ртом. — Я что-то забыл? Годовщина? — Нет, Рональд, — её голос слегка дрогнул. Она протянула ему коробочку через стол. — Просто у меня для тебя есть новость. Самая важная в нашей жизни. Рон в замешательстве отложил вилку, вытер руки о салфетку и неспешно вскрыл упаковку. Внутри, на белом шелке, лежал магический тест. Две отчетливые, ярко-красные полоски. Он замер. Тишина в кухне стала звенящей. Рон поднял на неё тяжелый, непонимающий взгляд. — Гермиона... что это? — Рон, я беременна, — её голос сорвался на радостный шепот, а на глазах выступили слезы счастья. — У нас будет ребенок. Мы станем родителями! Она ждала, что он вскочит, подхватит её на руки, закружит по кухне... Но Рон продолжал смотреть на тест так, словно это была не благая весть, а смертный приговор. Рон резко оттолкнул тарелку. Скрип ножек стула по полу прозвучал как выстрел. Не сказав ни слова, он направился в спальню, и Гермиона, похолодев от дурного предчувствия, бросилась за ним. — Рон, в чем дело? Ты… ты не рад? — её голос дрожал, а в груди зародился ледяной ком. Влетев в комнату, она застыла. Рон не обнимал её, не плакал от счастья. Он с ожесточением швырял свои вещи в чемодан. — Что ты делаешь? — выдохнула она, всё еще надеясь, что это какой-то кошмарный розыгрыш. — Ты избавишься от этого ребенка, — бросил он через плечо. Тон был таким сухим и решительным, что Гермионе показалось, будто её ударили под дых. — Но это же наш ребенок… Рон, это часть нас! — слезы застилали глаза, мешая видеть его лицо, ставшее чужим. Рон резко развернулся. В его глазах не было и капли того тепла, которое она помнила. Только голая, неприкрытая злоба и превосходство. — Я добился славы, Грейнджер. Я — герой войны, лицо магической Британии. Поверить не могу, что я столько времени терпел тебя рядом. Ты была удобной ступенькой, не более. У меня уже полгода отношения с другой, — он усмехнулся, глядя на её мертвенно-бледное лицо. — И твой грязнокровный выродок на моем семейном древе не нужен. Моя мать этого не переживет, да и мне это ни к чему. Ты избавишься от него, ты поняла?! — последний вопрос он буквально выплюнул ей в лицо, переходя на крик. Гермиона стояла, оглушенная. Весь её мир, построенный на честности и верности, рассыпался в прах. Мужчина, ради которого шла на смерть, смотрел на неё с брезгливостью. Не дождавшись ответа, Рон шагнул к ней. Его рука железной хваткой вцепилась в её каштановые волосы, заставляя вскрикнуть. Он с силой швырнул её на кровать, вжимая лицом в подушки. — Ты меня поняла?! — прорычал он ей в затылок. — Нет… я не сделаю этого. Я не убью нашего ребенка, — захлебываясь слезами, выдавила она в матрас. — Тогда ты пожалеешь, что вообще встретила меня. Дура! Он грубо дернул её за ноги, стаскивая к самому краю постели. Белое, нежное платье, которое она выбирала с такой любовью, с треском задралось вверх. — Не надо, прошу тебя! Рон, пожалуйста! — её мольбы тонули в его яростном сопении. Он действовал быстро и жестоко, словно совершал казнь, а не близость. Одной рукой он намотал её платье на кулак, лишая возможности вырваться, второй — рванул белье и расстегнул ремень. Гермиона кричала, ее пальцы судорожно скребли простыни, но он, не обращая внимания на её протесты, вошел в неё рывком, на всю длину, причиняя невыносимую, разрывающую боль. — Мне больно! Отпусти! Но ему было всё равно. Он вжимал пальцы в её бедра, оставляя багровые синяки, и двигался размашисто, методично, словно стараясь разрушить её изнутри. В какой-то момент Гермиона перестала сопротивляться. Силы покинули её. Она просто лежала, уткнувшись лицом в смятое покрывало, и беззвучно плакала, молясь лишь об одном: чтобы маленькое существо внутри неё выжило после этого ужаса. Рон вбивался в неё с утроенной силой. Когда он почувствовал приближение финала, он снова схватил её за волосы, резко дернув голову назад. Гермиона взвизгнула от острой боли, и этот звук, казалось, лишь подстегнул его. Сделав несколько последних, унизительных толчков, он излился в её лоно и тут же отстранился, словно коснулся чего-то ядовитого. Она безвольно упала на кровать, не находя сил даже прикрыть наготу. — Ты избавишься от него, — он застегивал штаны, глядя на неё сверху вниз. — Либо ты умрешь вместе с ним. Выбирай. Он посмотрел на неё в последний раз, скривив губы в отвращении, и демонстративно плюнул в её сторону. — Дрянь. Рон подхватил сумку и вышел, с грохотом захлопнув дверь квартиры. В тишине спальни осталось только прерывистое, надрывное дыхание Гермионы и звук её тихих, безнадежных слез. Гермиона пролежала в предрассветных сумерках до самого утра. Тело затекло, а слезы просто кончились, оставив на щеках сухие соленые дорожки. Когда первый луч солнца прорезал темноту спальни, она медленно, пошатываясь от слабости, поднялась. Она взглянула на нежное белое платье, снимая и бросая его на пол — теперь оно казалось ей саваном для её надежд. С трудом стянув с себя ненавистную ткань и белье, она выхватила палочку. — Инсендио, — прошептала она. Она стояла неподвижно, глядя, как яркое пламя пожирает шелк. Ткань чернела и сворачивалась, превращаясь в прах, точно так же, как её вера в Рона и их общее будущее. В зеркале отразилось изломанное тело: бледная кожа была покрыта багровыми отпечатками его пальцев. Гермиона тяжело вздохнула и скрылась в душе, тщетно пытаясь смыть с себя липкое ощущение омерзения, которое, казалось, пропитало её до самых костей. Спустя час, одетая в плотный гольф с высоким воротником и скрывающие всё джинсы, она уже входила в приемный покой больницы Святого Мунго. Каждый шаг отдавался резью внизу живота, заставляя её замирать и задерживать дыхание. — С вашим малышом всё в порядке, — заверила её пожилая колдомедик после долгого осмотра. Она поправила очки и посмотрела на Гермиону со смесью профессиональной строгости и человеческого сочувствия. — Плод не пострадал, магия сохранила его. Но что касается вас… Гематомы на бедрах и внутренние повреждения… Женщина замолчала, вопросительно глядя на девушку. Гермиона не выдержала. Плотина рухнула, и она зашлась в беззвучных рыданиях, закрыв лицо руками. Колдомедику не нужны были слова — она видела такое слишком часто. — Будем фиксировать акт изнасилования? — серьезным, деловым тоном спросила женщина, пододвигая к ней чистый бланк. — Это необходимо для Министерства, если вы решите дать ход делу. Гермиона лишь судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Хорошо. Сегодня я оставлю вас здесь, в стационаре, под наблюдением. Вам нужно восстановиться. Я выпишу успокоительное и укрепляющее, а завтра утром вы будете свободны. Гермиона снова кивнула, стараясь сдержать новые слезы. Она смотрела, как перо колдомедика скрипит по пергаменту, вписывая её позор в официальные документы. Вскоре ассистент принес поднос с флаконами. Гермиона на автомате откупорила один, принюхалась — резкий травяной запах подтвердил, что это стандартный состав для сна без сновидений и успокоения нервов. Она осушила склянку и бессильно откинулась на подушки. Потолок палаты казался бесконечно далеким и холодным. — Отдыхайте, милочка, — тихо сказала врач, поправляя одеяло. — Завтра я зайду к вам перед выпиской. Гермиона закрыла глаза. Зелье начало действовать, погружая её в тяжелую, лишенную мыслей темноту. Это была первая ночь за долгое время, когда она не ждала шагов Рона за дверью. Утром колдомедик провела финальный осмотр. Убедившись, что магический фон плода стабилен, она вручила Гермионе выписку и туго свернутый свиток — официальный акт, запечатанный печатью Мунго. Гермиона спрятала его глубоко в сумку, словно это было ядовитое насекомое. Ей нужно было выговориться. Ей нужно было услышать, что она не одна. Единственным местом, которое казалось безопасным, был дом на площади Гриммо, 12. Гермиона аппарировала прямо к знакомому крыльцу. Руки дрожали, когда она поднимала тяжелый дверной молоток. Она ждала тепла, ждала, что Джинни обнимет её, учуяв неладное, и заберет эту боль. Послышались шаги, дверь со скрипом отворилась, и на пороге показалась младшая Уизли. Гермиона уже сделала шаг вперед, готовая расплакаться на плече подруги, но ледяной, полный ярости взгляд Джинни заставил её прирасти к месту. — Как ты посмела сюда прийти после всего, что сделала? — голос Джинни был тихим, но в нем слышался звон стали. — Но, Джинни... я не понимаю... о чем ты? Что я сделала? — Гермиона смотрела на неё широко распахнутыми глазами, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Рон был здесь. Он всё нам рассказал! — Джинни шагнула вперед, буквально выплевывая слова. — Как ты могла изменить ему? Еще и ребенка нагуляла от какого-то... Ты мне отвратительна, Грейнджер! Убирайся отсюда! И не смей больше появляться ни здесь, ни в жизни кого-либо из нашей семьи. Поняла? Дверь захлопнулась с такой силой, что пыль взлетела с косяков. Гермиона осталась стоять на пороге, глядя в потемневшее дерево. Последняя нить, связывавшая её с прежней жизнью, оборвалась. Рон продумал всё: он не просто уничтожил её физически, он стер её репутацию, её связи, её саму. Она не помнила, как дошла до их съемной квартиры. Внутри всё напоминало о вчерашней бойне: перевернутые стулья, застывший воск на столе и холодное жаркое. Теперь это место было пропитано не уютом, а смрадом предательства. Гермиона действовала механически. Взмах палочки — и картонные коробки начали собираться сами собой. Она упаковала свои книги, свои вещи, документы. Всё, что принадлежало ей, было уменьшено до крошечных размеров и спрятано в бездонную сумочку. Среди самых сокровенных вещей, на самом дне, лежал портключ — маленькая фарфоровая фигурка рыжего котика. Она создала его давным-давно как экстренный способ добраться до родителей в Австралию, если война затянется. Тогда она не знала, что настоящая война начнется в её собственной спальне. Она в последний раз оглядела руины своего «гнездышка». Ей было тошно дышать этим воздухом. — Живоглот, ко мне! — позвала она хрипло. Кот, чувствуя состояние хозяйки, мгновенно запрыгнул ей на руки. Гермиона прижала его к себе, чувствуя живое тепло, и крепко сжала в пальцах фигурку портключа. — Пять... четыре... — шептала она, закрывая глаза. — Три... два... Рывок за пупком. Мир вокруг схлопнулся в узкую воронку, унося Гермиону Грейнджер прочь из Британии, где для неё больше не осталось ни любви, ни правды. Резкий, заливистый лай соседской собаки прорезал тягучую тишину австралийского предместья, вырывая Гермиону из оцепенения. Она несколько раз моргнула, стряхивая морок прошлого, и почувствовала на щеках холодную влагу. Слёзы. Опять. Она машинально утерла их рукавом растянутого кардигана и успокаивающе погладила Живоглота — кот насторожился, прижав уши к голове. Гермиона одним глотком осушила бокал с виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, и тут же закурила новую сигарету. Дым, густой и сизый, снова стал экраном, на котором жизнь прокручивала кадры того дня, когда она впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Громкий хлопок аппарации разорвал покой ухоженного заднего двора. Гермиона рухнула на колени прямо в траву, всё еще судорожно прижимая к груди Живоглота. Ноги не держали. Сил не осталось даже на то, чтобы встать. Венделл и Моника, услышав шум, выбежали на веранду. Увидев дочь — растрёпанную, в грязном, измятом платье, с лихорадочным блеском в глазах, — они на мгновение застыли от шока, а затем бросились к ней. — Гермиона! Доченька, что случилось? Ты ранена? — голос Моники дрожал от ужаса. Гермиона подняла взгляд. Она смотрела на них — таких родных, настоящих, не знающих о лжи Уизли и его интригах. Защитная стена, которую она выстраивала в себе последние сутки, рухнула. Она уткнулась в плечо матери и зашлась в горьком, надрывном рыдании, какое бывает только у детей, вернувшихся домой после большой беды. Здесь её не осудят. Здесь она не «грязнокровка» и не «предательница». Здесь она просто Гермиона. Позже, когда первый шквал эмоций утих, они перешли в дом. Мама усадила её на мягкий диван в гостиной, окутав привычными ароматами корицы и старых книг. Перед Гермионой появилась чашка чая — с малиной и медом, именно так, как она любила в детстве. Моника присела рядом, не выпуская руку дочери из своей, а Венделл устроился в кресле напротив, его лицо было серым от тревоги. Повисло тяжелое молчание. Гермиона смотрела на пар, поднимающийся от чашки, и наконец решилась. — Мама, папа... — она заставила себя поднять глаза. — Я беременна. Венделл шумно выдохнул, прикрыв глаза. Это было не осуждение — скорее облегчение от того, что тайна наконец произнесена вслух. Моника лишь крепче сжала её пальцы. — Но где Рональд? — тихо спросила мать. — Почему ты в таком состоянии? Что произошло, милая? — Рон... — Гермиона запнулась на этом имени, которое теперь горчило на языке. — Человек, которого я любила, узнав о ребенке, потребовал, чтобы я избавилась от него. Он бросил меня. Он обвинил меня в измене перед всеми нашими друзьями, чтобы спасти свою репутацию «героя». Как выяснилось, у него уже давно другая женщина... Я просто сбежала. Мне некуда было больше идти. Моника не дала ей договорить. Она порывисто обняла дочь, прижимая её голову к своей груди, как когда-то в раннем детстве после ночных кошмаров. — Тише, маленькая моя... не волнуйся. Ты дома. Мы со всем справимся, — шептала она, целуя Гермиону в макушку. — Мы любим тебя. И этого малыша мы тоже уже любим. — И я вас люблю, мама... — выдохнула Гермиона, впервые за долгое время закрывая глаза без страха. Венделл поднялся со своего места, подошел к дивану и обнял их обеих, создавая живой щит из своей любви и преданности. — Мы семья, — твердо сказал он. — И мы никогда тебя не оставим. Гермиона на веранде горько усмехнулась своим воспоминаниям. Тогда ей казалось, что это конец её мучений. Она еще не знала, что настоящая тьма ждет её впереди, и что даже любовь родителей не сможет защитить её от того, что должно было случиться три месяца назад. Она возвращалась из магазина, шурша пакетами и предвкушая, как Орион обрадуется новым книжкам. Её мальчику было три года, и он был настоящим чудом — Мерлин миловал, от Уизли ему не досталось ничего. Кудрявые каштановые волосы, карие глаза, полные живого любопытства, и россыпь веснушек на пухлых щеках, точь-в-точь как у мамы. — Я дома! — весело крикнула она, бросая пакеты в прихожей. Тишина. Липкая, неестественная тишина в ответ. Сердце Гермионы пропустило удар. Она почти бегом бросилась на задний двор. Там, в лучах заходящего солнца, Орион ползал в траве с лупой, изучая насекомых. Родители сидели в тех самых садовых креслах. Они не шевелились. — Папа? Мама? Вы что, спите? — Гермиона подошла ближе, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного предчувствия. В этот момент малыш заметил её. — Мамочка! — он со смехом бросился к ней, обхватывая её колени маленькими ручонками. Только тогда Венделл и Моника сонно вскинули головы. Их взгляды были мутными, расфокусированными, словно они выплывали из-под действия мощного дурмана. — Что происходит? — хрипло спросил отец. — Мы… мы просто присели на минуту. — Как вы могли уснуть и оставить ребенка одного? — Гермиона отчитала их, подхватывая сына на руки. Она не знала тогда, что это был первый предвестник , коснувшийся её жизни. — Мамочка, а что ты мне купила? — пролепетал Орион, заглядывая ей в глаза. — Пойдем, мой сладкий, сейчас покажу. Ночью того же дня тишину дома разорвал страшный звук. Хрип. Сухой, надрывный, клокочущий. Гермиона подлетела к кроватке сына за секунду. Орион задыхался. Его крошечное тельце выгибалось, он ловил ртом воздух, которого не было. — Мама! Папа! Сюда! — её истошный крик поднял весь дом. Начался хаос. Венделл дрожащими пальцами набирал номер скорой, Моника пыталась перевернуть внука, думая, что он поперхнулся, но Гермиона просто выхватила его. Она ходила по комнате, прижимая его к себе, шепча заклинания, моля всех богов… А потом стало тихо. Ужасающе тихо. Гермиона замерла. Она подумала, что ему стало легче, что он уснул… Но Орион обмяк в её руках, превратившись в безжизненную куклу. Она коснулась его шеи. Пульса не было. — Нет… нет-нет-нет! Орион, мальчик мой, открой глазки! Посмотри на мамочку! — Гермиона завыла, падая на пол. Это был не крик человека, это был крик раненого зверя, у которого заживо вырвали сердце. В больнице врачи лишь констатировали факт. — Смерть от удушья. Инородных тел нет. Патологий нет. Аномалия… Мы никогда такого не видели, — развел руками врач, пряча взгляд. Гермиона сидела будто вовсе не присутствуя в реальности. В её голове пульсировала одна мысль: её мальчика больше нет. Часть её души просто испарилась. Когда заговорили о похоронах, она вдруг подняла голову. Её взгляд был ледяным, мертвым. — Нет. Я не хочу, чтобы его хоронили. — Доченька, так нельзя… — начала Моника, захлебываясь слезами. — Кремируйте его. Она винила себя. Она — лучшая ученица Хогвартса, великая ведьма — не смогла спасти собственного ребенка. Она просмотрела ту странную спячку родителей, она не нашла нужное заклинание… Она была плохой матерью. И теперь она должна была исчезнуть вслед за ним. Резкий щелчок замка входной двери вырвал её из пелены воспоминаний. Родители вернулись с работы. Гермиона быстро стерла слезы рукавом, натянула маску безразличия и уставилась в пустой бокал. Как вам такая история Гермионы Грейнджер? Я думаю это объясняет, почему в видении Драко, она предстала именно в таком облике. Если вам понравилась глава, не забудьте оставить лайк. Всех обнимаю и до следующей главы😘