⟨Help for a drowning...⟩

＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／

Следующие дни для Айлин прошли, как в тумане. Суббота, воскресенье были тихими и блёклыми, как описывают обычно питерские улицы или ту самую кашу на воде в государственных учреждениях. На следующую неделю Нина, видя пустой взгляд, отказы от еды — любой, даже кислого мармелада, лимонов или кваса в прикуску с пловом — и подавленность в принципе, освободила её от школы. Казалось, Айрановна перестала быть человеком в принципе. Лишь сидела или лежала в своей комнате, иногда выходя в туалет и сидя там по полчаса, видимо, в размышлениях или пытаясь распутать новые колтуны на голове. Синяки под глазами... Вопрос глупый. Конечно же, они были и по силе своей не уступали синякам Нины пару дней назад. Голова, как упоминалось ранее, поросла несколькими колтунами — не особо больших и заметных, но упускать в рассказе их нельзя — и, разумеется, была грязной. Но Айлин сейчас было плевать. Мысли её были лишь об одном человеке... Характер... Вела Айрановна себя отстранённо и, порой, даже грубовато. На звонки отвечать перестала. На сообщения — тоже. Шутки/ Нет, совсем нет. Ни про Сейта, ни про Лоренцо, ни, конечно же, про Амаль. Сон/ Засыпала она лишь от дозы той валерьянки, что куплена была на деньги одной из подруг и которая давалась ей из рук матери. Дыхание что в царстве Морфея, что за его пределами, было у неё стабильно глубоким и через чур ровным. Но освобождение от учёбы — не единственное, что сделали родители для дочери...

＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／

Во вторник, ровно в 7:30, Нина осторожно приоткрыла дверь. Айлин лежала, отвернувшись к стене, дыхание было ровным и тяжёлым от остаточного эффекта вечерних капель. Мать постояла на пороге, её лицо в полумраке было искажено чем-то средним между жалостью и беспомощной злостью — не на ребенка, а на ситуацию. На то, что именно их семье выпала „честь” пережить подобное. Она тихо закрыла дверь, и через десять минут хлопнула входная. Она уехала на работу. Не потому что была чудовищем, а потому что не знала, что ещё делать. Но около десяти утра, когда солнце уже било в окно слепящим лучом, высвечивая кружащиеся в воздухе частицы пыли, раздался стук в дверь. Не звонок — настойчивый, тяжёлый стук кулаком. Айлин не пошевелилась. Стук повторился. Потом послышался звук ключа в замке — отец. В комнату ворвался поток другого воздуха — пахнущий бензином, холодной улицей и тревожной бодростью. На пороге стоял Айрат. Он выглядел, как всегда, немного не к месту: в слишком новом пуховике, с лицом, на котором усталость боролась с решительностью. «Айлин. Вставай, дочка, — его голос прозвучал непривычно тихо, без укора или вечных напутствий. Не получив ответной реакции, он подошёл и отодвинул одеяло. Лицо Айрановной было удивительно детским, что выглядело достаточно абсурдно на фоне того, сколько всего она пережила, — Клещонок. Ну же, давай, нам пора...» Она медленно повернула голову. Взгляд был мутным, невидящим. «Мы едем. К одному человеку. Который... может помочь» «Не хочу, — прошептала она. Голос был сиплым от молчания, — Это.. Обязательно/» «Я знаю, — сказал Айрат, игнорируя вопрос. И в его словах не было давления — интонация была серьёзной и непреклонной, как у следователя неделю назад, — Но надо. Одевайся, что-ли.» Он не стал ждать ответа. Подошёл к шкафу, вытащил первое, что попалось под руку — помятые джинсы, свитер. Действовал методично, без лишней нежности, но и без грубости. Как собирают ценную, но разбитую вещь для ремонта. Айлин позволяла ему манипулировать собой, как тряпичной куклой. Подняла руку, когда нужно было надеть свитер, сделала шаг к тапочкам. Мысли отставали от тела на несколько секунд. Помог расчесаться, наконец. В машине пахло кофе и свежей газетой. Айрат молчал, лишь изредка поглядывая на неё. Она прижалась виском к холодному стеклу и смотрела, как мелькают знакомые, но уже такие чужие улицы. Мир за окном был ярким, резким, слишком настоящим. Она закрыла глаза. Так было проще. Машина остановилась не у поликлиники, а у неприметного частного дома с табличкой «Психологический центр». Айрат вывел её за руку, как маленькую. Его ладонь была тёплой, сухой. Экзема продолжала пускать свои корни на почве её страданий. В кабинете пахло деревом и лавандой. За столом сидела женщина лет сорока с мягким, внимательным лицом, на котором не было ни жалости, ни испуга. Только профессиональная, чистая готовность слушать. «Здравствуй, Айлин. Меня зовут Виктория Сергеевна. Присаживайся, пожалуйста. Мы просто поговорим, — её голос был таким же тёплым и нейтральным, как запах в комнате, — Твой папа подождёт в соседней комнате.» Айрат кивнул, бросил на дочь последний беспокойный взгляд и вышел, мягко прикрыв дверь. Тишина в кабинете была иной. Не давящей, а ожидающей. Психолог не торопила. Она смотрела на Айлин, давая ей освоиться. Айлин уставилась на ковёр, на сложный восточный узор, в котором вдруг начала проступать знакомая, ненавистная форма... Контура ботинка. И тогда, без вопроса, без давления, просто потому, что это тихое, безопасное пространство наконец-то оказалось ловушкой для боли, у неё сдавленно, хрипло вырвалась фраза. «Я... я Её голос слышу. Каждую ночь. Она кричит... Чтобы отпустили.» Виктория Сергеевна не записала это в блокнот. Она просто чуть наклонилась вперёд. «Расскажи, — сказала она, — С чего начался этот крик/» И стена защиты остатков собственного достоинства, которую Айлин строила изо всех сил семь долгих дней, дала первую, крошечную, необратимую трещину.

＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／

Сеанс удивительно для неё самой взбодрил её, встряхнув вопросами об уже почти заблокированных психикой воспоминаниях. Виктория Сергеевна была достаточно профессиональной, потому Айрановна открылась ей без труда. После сеанса, длившегося около двух часов, которые для Айлин прошли, как всего 30 минут, девушку, как и обещала женщина, Айрат встретил на пороге и, к её удивлению, посадил её на скамью в коридоре, около двери. Затем вошёл в кабинет окончательно, закрыл дверь и подошёл к Виктории Сергеевне. Она... Передала ему письмо, но Айлин это было не особо важно. Она и не видела. Не смотрела. Дорога домой прошла ещё тише и спокойнее, чем к Виктории. Природа, проснувшаяся уже ото сна, радовала глаз. В машине играла спокойная, очень приглушённая музыка на каком-то иностранном языке. Остаток дня прошёл в той же тёплой, приятной, сонной неге, поглощающей всю возможную тревогу и дающей хоть какие-то силы. Последовав аккуратному совету подруг, безудержно радостных хоть какому-то возвращению близкого человека и узнавших о её „поправке” из уст соседей, Айлин занялась собой. Душ, смена постельного белья, стирка... Ближе к концу этого марафона, к 20:00, Айрановна поела что-то, чего к данному моменту она и не вспомнит, и уснула, как всегда, под широко открытым окном, впускающим в комнату свежий, почти что морозный воздух. Всё было хорошо. Если не учитывать того, что в душе она лишь стояла под то горячей, то ледяной водой, позволяя редким слезам выкатываться из глазниц и смешиваться с водой, что с постельным бельём она разбиралась около 45-ти минут, что ужинала она безо всякого наблюдаемого интереса. Тем временем отец, оставивший дочь в квартире её матери, приехал около 23:00, уже после приезда Нины. Пройдя на кухню и найдя мать семейства теперь уже из трёх людей сидящей с ужасно уставшим лицом, он решил начать. Сначала с нарочным стуком положил ключи на стол. Нина подняла взгляд. Затем — заговорил. «Виктория.» «Кто/» «Психолог, к которой я её возил. Я писал тебе об этом.» Нина прищурилась, пытаясь разглядеть в его лице нечто, хоть отдалённо напоминающее укор или подстёгивание, но видела лишь полный серьёз. «И/ Что ты хочешь мне сказать/» Айрат положил письмо на стол, рядом с Ниной. Она смерила конверт взглядом и принялась распечатывать. Мужчина продолжил. «Она дала... Резюме. Сводку о её состоянии для нас. Говорила, что травма... Глубокая. Что состояние тяжёлое. Что это — не просто шок.» «То есть, ты хочешь сказать, — Нина подняла взгляд, голос её приобрел оттенок вызова. Она лишь пробежалась взглядом по торопливому почерку психолога, не вдаваясь в подробности, — Что мы, как родители, не справляемся/ Сколько ты отдал за это/ Она там что, вежливо написала, что мы — абсолютные ничтожества в родительстве/» «Говорит, что триггеры везде. Что обстановка будет ей напоминать об этом всегда. — Он старался говорить максимально ровно, не поддаваясь на провокации, — Она не может дышать в этих стенах, Нина. Ни в этих, ни в моих.» Нина опустила глаза обратно на содержимое вскрытого конверта. Просмотрела чуть более внимательно. Хмыкнула, её плечи чуть опустились. «И у тебя уже есть решение, да/ Что они там тебе навязали/ Дорогущий санаторий, который мы не потянем/» «Нет. Смена обстановки. Абсолютная. На неопределённый срок, до улучшения состояния. Пока... Пока не поздно. — Он сделал паузу, посмотрел в глаза женщины. Та смотрела на него с недоверием и надеждой одновременно. Так, как давно уже не смотрела ни на кого. — Япония. У моего старого знакомого, с мореходки, есть там некоторые... Связи. Деньги... Возьмём из моих сбережений и кредит плюсом. Потянем.» Нина опешила. Переваривала то, что только что сказал ей некогда любимый человек. «Ты с ума сошёл/ Ты её хоть спрашивал/ Она ведь этот японский после тех несчастных курсов знает дай Лотос на А1, или как его там...» «Спрашивать её сейчас — всё равно, что спросить у утопающего, нужна ли ему помощь. Я всё сказал, Нина. Я завтра приеду, расскажу ей.» Затем он развернулся и просто ушёл, оставив Нину с письмом в руках и осознанием, что в скором времени что-то очень сильно изменится... Айлин вздохнула во сне. Экзема была явно теплее окружающей её кожи. Пульсировала.

＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／