⟨Nothing new.⟩

＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／

Следующие дни не хотели отличаться ровным счётом ничем особенным. Обаасан старалась игнорировать её существование, но каждый раз, когда она выходила из своей комнаты, старшая бормотала себе под нос что-то на японском с явно не самым уважительным контекстом. Ахана она слышала только тогда, когда тот звонил мачехе. Спрашивал ли он про неё/ Очевидно. Отзывалась ли он о ней в плохом ключе/ Разумеется. И Айлин это понимала. И ей это ничего не давало. До школы оставалось всего ничего — какие-то там четыре дня. Одежда уже была куплена Аханом и завезена им же с утра, пока все спали — у него есть ключи от дома мачехи. Айлин, проснувшись, увидела на дверцах шкафа две вешалки — на одной юбка по колено и неплохая кофточка, на другой — пара свежих рубашек. Всё её размера. Всё без её спроса. Забота, но ради чего/ Ради её послушания/ „Они ведь одели меня, даже не спросив!!” — подумала она, как вдруг взгляд её упал на стул рядом. На нём было несколько пар колготок, гамаши на зиму, пара пар носков — всё новое, конечно же — и записка на японском. Она взяла её и с трудом начала читать... «Купила тебе на деньги, что мне дал твой отец. Не благодари. Примерь. Я в магазине. Не уходи. Поешь. Приготовься к школе. Буду к полудню. — Обаасан Айлин» Спустя долгие несколько минут она всё же без помощи переводчика смогла понять написанное. Отложив записку, она, следуя наказу старшей тёзки, принялась за одежду. Она оказалась... В самую пору. Удобно, но для чего/ Для того, чтобы она не „делала мозги” этой плесени/ Мысли были редкими, но до чего же точными, как ей сейчас казалось. Обратно облачившись в домашние одежды, она прошла на кухню, где для нее, как для немоща вселенского масшата, уже была заготовлена тарелка остывающей каши, поставленная рядом с микроволновой. Стерпев и эту долю оскорбления, она всё же приняла этот завтрак. Затем сама налила себе чай и приняла душ. „Опять забыла посмотреть на время,” — подумала она, и, обернувшись к часам, обомлела. 8:29. Что за хрень/ Интереса ради она решила глянуть в Гугле разницу между часовыми поясами в Стерлитамаке и в Кобе. +2:00 и +6:00 к московскому времени. Выдохнув и переварив информацию о том, что ей тут быть в одиночку ещё минимум часа три, на её лице расплылась улыбка облегчения. „Хоть сколько-то без этой плесени, блять”. Более часа она, с видом самого сильно стыдящегося человека во вселенной, оглядывала каждый угол дома. Заглядывала в комнаты, полки, шкафчики... Да, страдание, опустошённость и скучание по Ней никуда не делись, но так она хотя бы могла немного, да отвлечься. От разглядывания специй с одной из полок её отвлекла написанная на японском строчка, вдруг всплывшая в голове. „Приготовься к школе”. Чёрт!! Она ведь даже не знает толком школьной программы... Как вдруг она поняла, что учебников-то у неё и нет. Она про себя усмехнулась. Тренировка без тренера... Бывает. Мысли её разорвал резкий хлопок входной двери. Обаасан. Айлин быстро разложила специи, которые она успела достать, по местам, и резко, испуганно, подобно кролику, закрыла шкафчик, откуда достала их. «Айлин!! Опять бездельничаешь/ Сюда иди, повесь моё пальто и разбери пакеты — мясо в морозильник, овощи в холодильник, остальное по полкам. Я смотрю, ты у меня уже нашла, где что лежит. Быстро.» Младшая рванула к парадной. Обаасан, признаться честно, выглядела одновременно смешно и страшно — низенькая, сухонькая бабуля с несколькими пакетами, но с таким выражением лица и взглядом, обращённым к ней, что будь она чуть более трусливой — хотя после Её пропажи она и так не самая смелая — в горле бы встал ком. Она, следуя её инструкциям, помогла ей снять пальто и повесить его на крючок, выделенный какой-то позолотой. Старушка за её спиной довольно хмыкнула и отправилась в ванную. Айлин же взяла сумки и прошла с ними на кухню. Мясо... Дайкон, зелёный лук, капуста, картофель, корень Лотоса(ох Лотос, блять)... Тофу, питьевые йогурты, натто... Она поймала себя на мысли, что живёт она не хуже... Айрановна не знала, кого привести в пример. Обаасан зашла на кухню, уже переодевшаяся, и взглядом оценила прогресс. Вероятно, про себя отметила, что Айлин достаточно шустра. Она уже начала, было, говорить что-то про то, чтобы она простирала накопившиеся вещи, как вдруг в дверь позвонили. Секунда. Старшая подошла к глазку, затем открыла дверь. Из-за открытого входа донёсся мелодичный, но неуверенный юношеский голос, говорящий на японском. Айлин, к своему удивлению, поняла его. «З-здравствуйте, Айлин-сан!! Меня послала администрация нашей школы, Kobe Shiritsu Tamatsu!! Я принёс учебники... — он едва заметно потряс сумкой с логотипом школы в своих руках. — И до понедельника мне нужно показать Айлин-чан нашу школу!! Она ведь свободна/» «Здравствуй, Юмо. Да, она свободна. Дай ей пять минут, посиди пока в прихожей.» Затем она впустила его, а Айрановну жестом позвала наверх. Там она вполголоса сказала пару фраз на смеси фраз понятного Айлин японского и уже привычных потоков русского, украинского и казахского. «Его зовут Юмо Мацумото. Он из твоего класса. Тихий, но хороший. Чтобы домой вернулась к шести. Ужин в 18:15. Опоздаешь — ложишься голодной. Поняла/» Младшая, кивнув, пошла с пустым лицом переодеваться. Верх спортивного костюма и свободные штаны вместо домашнего комплекта, лёгкая куртка, любимые кроссовки, в которых она сюда приехала... Перед выходом Юмо смерил её взглядом и оставил сумку с учебниками рядом с подставкой для зонтиков. Дорога в школу была... Странно тихой. Айлин время от времени поглядывала на своего спутника. Ростом он был немного выше неё, тёмные волосы были постижены до оптимальной длины, но не до ёжика — чуть короче мужского маллета. В здании школы было пустынно. Он торопливо сказал по паре слов о каждом кабинете, предмете, преподавателях и, в конце концов, они зашли в их класс. Он показал ей пустующую парту — последняя первого ряда, прямо у окна — ту, которая будет её — и немного рассказал об их классе. О Юки-сан, которая, по его словам, „Светится, подобно солнцу”, и к которой все тянутся. Об Аой, которая в прошлом году пропустила весь первый триместр из-за болезни. Об Акико, отец которой — учитель математики... И о себе он, как Айлин и ожидала, не сказал ни слова. После некоторых вопросов Айлин он рассказал ей об обязательных для каждого ученика школы кружках, из которых Айрановне приглянулись лишь клуб лингвистов — углубленно изучающих японский, который она и выбрала — и чирлидинг, в котором она пока не была особо заинтересована. Затем девушка спросила его о компаниях друзей. Юмо покосился на неё, затем попытался что-то сказать, но в итоге, покраснев, с выдохом проигрыша замолчал. Айлин это смутило, но она не в силах была задержать свой поток мыслей на... Этом. Домой Юмо вызвался её проводить, но она любезно отказалась, говоря, что она хотела зайти в парк, находящийся недалеко от её дома. Мацумото попрощался с ней и пошёл в противоположную сторону. По пути к парку Айлин, наконец, задумалась. Почему у него была такая реакция на её вопрос/ Что было с его лицом, когда он отводил взгляд/ Он что, смеялся с неё/ Замяв этот поток, она дошла до парка. Ах, природа... Не зря ведь учебный год у них начинается в апреле!! Цветущая природа здесь, казалось, в разы лучше, чем на родине. Оно, конечно, и очевидно, но она никогда не задумывалась, что оно будет настолько лучше... Парк, в общем, оказался небольшим, но ухоженным до стерильности. Дорожки из мелкого гравия хрустели под её кроссовками. Вишни уже отцвели, но на земле ещё лежал розоватый ковёр из лепестков, который дворники лениво сметали в кучи. Айлин села на свободную скамейку у пруда, где плавали карпы кои — яркие, медленные, безразличные. Она смотрела на воду, но видела не рыбок, а отражение неба — такого же чужого, как и всё вокруг. „Почему у него была такая реакция/” — мысль вернулась, навязчивая, как зуд экземы. Она попыталась вспомнить его лицо в деталях:: дрожащие ресницы, губы, сжатые в тонкую ниточку, рука, теребящая ремень рюкзака. Не смех. Скорее… растерянность. Или стыд/ Но за что/ Вода в пруду была неподвижной, как зеркало. Айлин наклонилась и увидела своё отражение — бледное лицо, тёмные волосы, но блестящие на свету заходящего солнца рыжие пряди, тёмные круги под глазами, которые не скрыть даже загаром. „Гайдзин” — прошептало отражение беззвучно. Она откинулась назад. Внезапный порыв ветра сорвал с вишни последние лепестки, и они закружились в воздухе, подобно снегу. Айлин вспомнила Стерлитамак. Там сейчас, наверное, ещё лежит моментами снег. Там холодно. Там… Она резко встала, смахнув лепестки с колен. Время. Она посмотрела на часы на телефоне — 17:40. До ужина — чуть больше получаса. До дома — минут двадцать неспешным шагом. „Успею” — подумала она, но ноги уже сами понесли её вперёд быстро, почти бегом. Дорога обратно казалась короче. Она почти не замечала домов, прохожих, велосипедистов. В голове стучал только один ритм:: „Не опоздать. Не опоздать. Не опоздать”. Экзема на запястье заныла в такт шагам — тупая, знакомая боль, почти успокаивающая. Она влетела в дом к 18:07, запыхавшаяся, с прилипшими ко лбу прядями с чёлки. Обаасан стояла на кухне у плиты, помешивая что-то в воке. Не оборачиваясь, сказала:: «Раздевайся. Мой руки. Садись. Ты вся в пыли.» Айлин молча повиновалась. За ужином — тушёные овощи с тофу и рис — царила тяжёлая тишина, прерываемая только стуком палочек об фарфор. Айлин ела медленно, противясь дрожи в руках. Обаасан наблюдала за ней краем глаза, будто ожидая промаха. Но сегодня пальцы слушались. После ужина Айлин помыла посуду, а обаасан, не сказав ни слова, ушла в свою комнату — смотреть очередную серию исторической драмы. Айлин поднялась наверх, в свою каморку. Сумка с учебниками всё ещё стояла у подставки для зонтов. Она принесла её в комнату, села на пол и вытряхнула содержимое на татами. Учебники. Тетради. Расписание. Всё на японском. И всё... Ужасное. Она открыла учебник по математике — цифры и формулы были понятны, а вот условия задач превращались в загадочные шифры. Она вздохнула, закрыла книгу. Понедельник. Всего три дня.

＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／

Следующие два дня растворились в монотонной подготовке. Обаасан заставила её перешить подкладку на форме, мол „Здесь не носят такое мешковатое”, проверила, все ли учебники подписаны, и выдала ей старый, но чистый рандосэру — японский рюкзак. „Твой вид позорит дом” — сказала она без эмоций. Айлин молча приняла и это. Она изучала расписание, пыталась запомнить иероглифы имён учителей, раскладывала тетради. Иногда она ловила себя на том, что смотрит в окно на соседний дом, где жила семья с двумя детьми. Они смеялись, играли в саду. Звук их голосов не долетал, но сам вид казался таким далёким, почти нереальным. В воскресенье вечером, когда Айлин уже укладывала в рандосэру последние принадлежности, в дверь позвонили. Обаасан, ворча, пошла открывать. С порога донёсся голос Ахана — мягкий, но слегка взволнованный. «Как она/ Готова/» «Готова. Молчит, как рыба. Перешивала форму до ночи, палец исколола — не пикнула.» Пауза. Ахан, видимо, снимает обувь. «Завтра я отвезу её в школу. Сам.» «Чего это/» — в голосе обаасан не раздражение, скорее недоумение. «Ну… — он мнётся. — Ты же знаешь, какой здесь район. Все соседи в окна смотрят. Она пойдёт одна, в форме, с этим рюкзаком… Будет вертеть головой, искать дорогу. Застесняется. Запаникует. — Он говорит быстро, будто оправдывается. — А так я её довезу до самых ворот. Меньше лишних взглядов в первый день. Ей и так тяжело.» Обаасан молчит. Потом вздыхает — устало, но без злости. «Делай как знаешь. Мне меньше мороки.» «Вот и хорошо. Спасибо, обаасан Айлин.» «Иди уже, спасибщик.» Шаги. Щелчок замка. Айлин медленно выдыхает, понимая, что всё это время не дышала. Айлин медленно поднялась обратно в комнату, притворила дверь. Она села на кровать, уставившись на аккуратно сложенную форму на стуле. „Чучело”, — эхом отозвалось в голове. Она провела пальцами по ткани юбки — грубой, негнущейся. Затем потянулась к запястью, к экземе. Кожа под пальцами была горячей, неровной. Настоящей. За окном смеркалось. Где-то далеко, за холмами, загорались огни Кобе. Завтра ей предстояло войти в новый мир. Не как гостья. Как чучело. Как гайдзин. Как та, кого везут на машине, чтобы не позорить соседей. Айлин легла на татами, уставясь в потолок. Трещина всё так же напоминала улыбку. Но сегодня это не казалось ни смешным, ни страшным. Это было просто фактом. Как экзема. Как её волосы. Как её имя, которое здесь никто не выговорит правильно, и которое все будут заменять на противное:: „Гайдзин”. Она закрыла глаза. Завтра. Под подушечками пальцев она ощущала собственную поражённую кожу. Единственную сейчас деталь в ней, что ещё помнила, как кричать.

＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／