⟨Nothing new/...⟩

＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／

Утро первого апреля для Айлин началось за полчаса до будильника. Внутренние часы, однако, не подводили. Время, когда она посмотрела на телефон, было 5:40 ровно. Она, мысленно просчитав, что до начала занятий ещё 2:50, приулыбнулась уголками губ. Войдя в спальню старшей и убедившись, что та наикрепчайше спит перед приглушённо играющим ТВ, Айрановна спустилась на кухню. Оглядела остатки вчерашней еды в холодильнике, согрела что-то, налила чаю. Она даже поймала себя на мысли, что всё ещё не так уж и плохо. После завтрака, причем достаточно плотного, она вернулась в свою комнату и принялась размышлять вслух полутоном. «Если я буду ежедневно брать деньги из запасов и покупать в маркете или в школе, сбережений не останется к пятому моему месяцу здесь... Если буду брать из дома, то эта может ругаться...» Её мысли прервали слова из-за спины, произнесённые хриплым голосом. «Бери, главное потом готовь, 小さい. (Мелкая)» Неожиданные слова заставили её буквально подскочить на месте. Её удивило не столько тишина передвижения обаасан, сколько её острый слух в таком-то возрасте. Пролепетав что-то наподобие благодарности с явно смущённой и вопросительной интонацией, Айлин ретировалась в ванную. Умылась, быстро накрасилась. Затем, пройдя в свою комнату, откуда старшая уже исчезла, словно её там и не было, она начала собираться. Экзема зудила. Из размышлений о самых разных аспектах её новой жизни её вырвал гудок машины, когда она застегивала рубашку. Выглянув в окно, её слегка прислепили рассветные лучи солнца, но она, стараясь их игнорировать, смогла различить силуэт машины Ахана и самого неловко улыбающегося мужчины. Поторопилась. Поправила одежду, взяла рандосэру и выбежала из дома. Села в машину, пристегнулась. Теперь разум был пуст, дыхание учащённое и прерывистое, сердцебиение тахикардийное, а взгляд помутнённый. Она боялась/ Но если и боялась, то чего/ Учебного дня/ Она сама не знала. Ахан пытался завязать диалог. Айлин отвечала без энтузиазма, не замечая не то чтобы сути разговора с этим мужчиной, но и то, как она ногтями впивается в заражённую кожу на кистях рук. Ахан видел. И молчал. Не из-за эгоизма. Из-за того, что он не знал, что говорить. ＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／ Войдя в класс, она сразу приметила для себя несколько вещей:: — 1. Её... Никто не заметил. Каждый занят был своим делом. — 2. Пахло здесь странно знакомо — полироль для мебели, чужие духи, дешёвый кофе из автомата в коридоре. Запах школы, только чужой, японский. — 3. И та самая девушка, которую Юмо называл «солнышком», сидела в центре второго ряда, окружённая подружками, как королева — свитой. Айлин скользнула к последней парте у окна — той, что показывал Юмо. Села. Положила руки на крышку парты. Экзема сразу напомнила о себе — тупым, ровным зудом. Она смотрела в окно. Небо было бледно-голубым, почти белым. Где-то там, за этим небом, была Россия. Был Стерлитамак. Была Она, сидящая в луже на экране телевизора. Айлин заставила себя не думать об этом. Смотреть в окно. Считать облака. Гул голосов за спиной не стихал, но он был не про неё. Её это устраивало. «それで、これは誰ですか/ (А это кто/)» Голос прозвучал слишком близко. Айлин обернулась. У её парты стояла та самая «солнышко». Ближе — ещё страшнее. Идеальная чёлка, выверенная укладка, форма сидит как влитая — юбка чуть короче положенного, носки не строгие, а модные, с рюшами. На запястье — несколько тонких браслетов, которые точно запрещены правилами. Но ей можно. Её отец — администратор. «おお (Ого), — протянула она, разглядывая Айлин без тени стеснения. — それで、この人は外国人ですか/ロシアから来たんですか/ (Так это та самая Гайдзин/ Из России/)» «Гайдзин». Слово щёлкнуло, как пощёчина. Айлин уже знала его. Иностранец. Чужак. «そして髪… (А волосы...)— Солнышко наклонила голову, и её подружки тут же подались вперёд, ловя каждое слово. — 赤く染めたんですか/それとも…天然ですか/ (Ты это их в рыжий красила/ Или... Природное/)» В её голосе не было злобы. Было что-то хуже — любопытство, смешанное с превосходством. Как у человека, который рассматривает насекомое и решает, давить его или отпустить. «塗装済み (Красила), — сказала Айлин. Голос вышел ровным. Слишком ровным. — なんでしょう/ (А тебе чего/)» Солнышко моргнула. Кажется, она ждала другой реакции. Смущения. Страха. Оправданий. «それは明らかだ (Понятно), — протянула она и обернулась к подружкам. — みんな、メイクしてもいい/ 何か見逃したかな/ (Девочки, а у нас теперь можно краситься/ Я что-то пропустила/)» Те захихикали. Кто-то бросил взгляд на Айлин — оценивающий, холодный. Солнышко отошла, даже не представившись. Ей это было не нужно. Она уже всё сказала. Айлин снова уставилась в окно. Пальцы под партой сами нащупали экзему. Она чесала, пока не выступила влага. Хоть что-то настоящее. На первом уроке — японский язык — она ловила на себе взгляды. Косые, быстрые, прячущиеся. Класс уже знал, кто она. «Гайдзин». Та, над которой можно смеяться, потому что она не ответит. Потому что она не знает языка. Потому что она одна. Учительница, пожилая женщина с усталыми глазами, представила её сухо:: «新しい生徒はロシア出身です。フレンドリーに接してください.(Наша новая ученица из России. Старайтесь быть дружелюбными)» Никто не кивнул. Айлин смотрела в учебник. Иероглифы плыли перед глазами. Она не понимала ни строчки. ＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／ На второй день всё повторилось. Те же взгляды. Та же пустота. То же «гайдзин» за спиной, которое она уже научилась не замечать. Айлин стояла в очереди в столовой, когда поняла, что не знает, куда сесть. Вчера она ела в углу, на скамейке у окна, одна. Сегодня это место заняла парочка, которая даже не взглянула на неё, когда она подошла. Она взяла поднос с рисом, рыбой и супом — обычный школьный обед, выдаваемый время от времени бесплатно — и побрела между столами, ища свободное место. Их почти не было. Шум стоял оглушительный — звон посуды, смех, голоса, сливающиеся в единый, чужой поток. И тут она увидела его. Шидо сидел за столом у окна, в компании троих парней. Они что-то оживлённо обсуждали, пихали друг друга локтями, ржали. Но когда Айлин приблизилась, она заметила — он не смеялся. Он сидел с лёгкой, ленивой полу-улыбкой, но глаза его были холодными и смотрели куда-то в сторону, мимо собеседников. Свободное место было только одно. Рядом с ним. Айлин замерла. Окружающие смотрели. Кто-то уже хихикал, предвкушая шоу. Шидо перевёл взгляд на неё. Встретился глазами. И — ничего не сказал. Она села. Тишина за их столом стала звенящей. Друзья Шидо переглянулись. Один из них, с наглой ухмылкой, уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Шидо бросил на него короткий взгляд — и тот заткнулся. Айлин ела. Рис казался ватой, рыба — травой. Она не чувствовала вкуса. Чувствовала ли хоть что-то/ Только спиной — десятки взглядов. Только боком — тепло от его локтя в сантиметре от её. Он сидел близко. Слишком близко для врага. Слишком далеко для друга. Он не сказал ей ни слова. Когда она доела и встала, чтобы унести поднос, он даже не обернулся. Но когда она проходила мимо, краем глаза заметила — он смотрит. В её спину. И в этом взгляде не было насмешки. Было что-то другое. Что-то, что она не могла назвать. В коридоре, уже по пути в класс, она поймала себя на мысли, что экзема не чешется. Впервые за долгое время. Она не знала, что это значит. И решила не думать.

＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／

Прошло три дня. Айлин научилась входить в класс так, чтобы не встречаться ни с кем взглядом. Садиться. Смотреть в окно. Ждать, пока закончится. На большой перемене она стояла у автомата с чаем в коридоре, когда услышала шаги за спиной. Не обернулась. «おい、外国人 (Эй, гайдзин).» Голос был наглым, молодым, самоуверенным. Она обернулась. Перед ней стоял один из свиты Шидо — тот самый, с наглой ухмылкой, что пытался что-то сказать в столовой. Ростом чуть выше неё, форма сидит мешком, но он явно считает себя королём коридора. Рядом — ещё двое, помалкивают, но скалятся. «なぜここに立っているのですか/ (Ты чего тут стоишь/) — спросил он, наклоняясь ближе, будто она глухая. — 外国人は道路を横断してはいけないんですよ、ご存知でしたか/ (Дорогу иностранцам не положено, не знала?)» Айлин смотрела на него пустыми глазами. Молчала. Экзема запульсировала ровно, привычно. «舌を飲み込んでしまったんですか/ (Язык проглотила/) — Он обернулся к своим, ища поддержки. — ねえ、彼女は本当に口がきけないのよね/ (Слышь, она реально немая, да/)» Один из его дружков хмыкнул, но неуверенно. Второй отвёл взгляд. Айлин продолжала смотреть. Сквозь него. Как сквозь стекло. «どうしてそんな風に私を見ているんですか// (Да что ты на меня так смотришь//) — В его голосе прорезалась злость, смешанная с растерянностью. Он не знал, что делать с этой пустотой. — あなた...あなたは一体何者なの... (Ты… ты вообще кто такая, чтобы…)» «黙れ (Заткнись).» Голос раздался сбоку. Короткий, ровный, без эмоций. Шидо стоял где-то в метрах трёх от них, прислонившись плечом к стене. Руки в карманах, взгляд — в пол, будто ему всё равно. Но сказал он чётко. Наглый парень дёрнулся, открыл рот, закрыл. Кивнул своим — и они исчезли за углом, как тараканы от света. Айлин осталась стоять. Шидо не уходил. Он поднял взгляд — и встретился с ней глазами. Всего на секунду. В его глазах не было насмешки. Не было злости. Было что-то, похожее на… оценку. Как будто он видел её впервые и решал, стоит ли тратить время. Потом он развернулся и ушёл, даже не кивнув. Айлин смотрела ему в спину, пока он не скрылся за поворотом. Потом перевела взгляд на свою руку. Ногти впились в экзему, оставив красные полумесяцы. Она не помнила, когда это сделала. ＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／ Ещё через неделю Айлин уже не считала дни. Они слиплись в один бесконечный ком — уроки, перемены, взгляды, тишина. Экзема то затихала, то вспыхивала снова. Она перестала обращать на это внимание. В тот день она задержалась в школе допоздна — нужно было сдать какую-то бумагу в канцелярию. Когда вышла на улицу, уже смеркалось. Она пошла не к главным воротам, а через задний двор — так было короче до парка, а оттуда и до дома. Там, за спортивным корпусом, у забора, стояла компания. Айлин узнала их сразу. Те же «хулиганы», что мелькали на периферии школьной жизни — растрёпанная форма, сигареты, наглые позы. Они что-то обсуждали, перебрасывались фразами, ржали. И среди них — Юмо. Он стоял чуть поодаль. Не в круге, но рядом. Слушал, кивал, но плечи его были напряжены, казалось, до звона. Когда один из парней что-то сказал ему, он дёрнуто улыбнулся — улыбка вышла кривой, неживой. Айлин замерла за углом. Она не пряталась — просто остановилась. Юмо вдруг поднял голову и посмотрел прямо на неё. Секунда. Две. Его глаза расширились — он узнал её. И тут же — отдёрнул взгляд, как от удара. Отвернулся к хулиганам, сказал что-то, засмеялся вместе с ними. Слишком громко. Слишком фальшиво. Айлин пошла дальше. Миновала компанию, не глядя на них. Прошла мимо, как мимо пустого места. Когда она отошла достаточно далеко, чтобы её не могли слышать, она остановилась и посмотрела на небо. Оно было тёмно-синим, сумеречным, почти чёрным. Ей было всё равно. Правда. Но внутри, где-то глубоко, под экземой и пустотой, что-то царапнуло. Она не стала думать, что именно. ＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／ Прошла ещё неделя. Айлин перестала замечать, как именно — дни просто скользили сквозь пальцы, оставляя серый налёт усталости. Она ходила в школу, сидела на уроках, ела в одиночестве, возвращалась в дом обаасан, ложилась на татами, смотрела в трещину на потолке. Иногда ей казалось, что она уже умерла, просто тело забыло об этом сообщить. Дополнительные занятия по японскому языку проходили два раза в неделю после основных уроков. Маленький кабинет на третьем этаже, учительница Сакураи-сан — молодая, уставшая, но не злая. Она говорила медленно, повторяла по три раза, не раздражаясь, когда Айлин путала тоны. В тот день Сакураи-сэнсей дала ей текст. Три абзаца про какого-то мальчика, который потерял кошку, искал её, нашёл под мостом... Айлин читала, шевеля губами, как научилась в детстве. И вдруг поняла;: она не переводит каждое слово в голове. Она просто… понимает. Закончив, она подняла глаза. «すべて正しい (Всё правильно), — сказала Сакураи-сэнсей, проверив её пересказ. — イントネーションもほぼ完璧ですね。アイリーンさん、素晴らしいですね (Даже интонация почти идеальная. Ты молодец, Айлин-сан).» «Почти», — повторила Айлин на русском, механически. Учительница посмотрела на неё с чем-то, похожим на жалость, но промолчала. На обратном пути в класс, где она оставила рюкзак, Айлин остановилась в коридоре у окна. За стеклом — чужой город, чужие крыши, чужое небо. Она смотрела на свои руки, лежащие на подоконнике. Экзема покрывала запястья неровными розовыми пятнами. «Почти, — подумала она. — Я понимаю почти всё.» Это неточное число ничего не значило. Но почему-то, впервые за долгое время, она захотела есть.

＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／

Конец апреля. Воздух стал тёплым, вишни давно облетели, и дворники перестали сметать лепешки в кучи. Айлин сидела на своём обычном месте в столовой — в углу у окна, где её никто не замечал — когда перед ней на стол опустился поднос. Она подняла глаза. Юки-сан. Солнышко класса стояла напротив, и на её лице не было обычной насмешки. Было что-то другое — неловкость, смешанная с усилием. «できる/ (Можно/)» — спросила она, кивая на место напротив. Айлин пожала плечами. Ей было всё равно. Юки села. С минуту молчала, ковыряясь палочками в рисе. Потом выдохнула — резко, будто ныряла в холодную воду. «聞く, (Слушай) — начала она, не глядя на Айлин. — ええと…初日のことですが…まあ、あまり良くありませんでした。夢中になってしまいました。(Я... в общем, насчёт первого дня. Это было... ну, не очень. Я погорячилась.)» Айлин смотрела на неё пустыми глазами. Юки-сан извиняется/ Это какой-то новый вид издевательства/ «おそらく、私があなたをからかうためにここに来たと思っているでしょう。 (Ты, наверное, думаешь, что я сейчас пришла поиздеваться), — сказала Юки, будто прочитав её мысли. — いいえ。本当です。私の母も…私が5歳の時に韓国から来ました。今でも訛りがあります。近所の人たちが母を笑っていたのを覚えています。(Нет. Правда. Моя мама... она тоже приехала сюда из Кореи, когда мне было пять. Она до сих пор говорит с акцентом. И я помню, как над ней смеялись соседи.)» Она замолчала, сжав палочки так, что костяшки побелели. «あんな風になりたくなかったのに、なぜかそうなってしまった。あなたは…本当に変な人。ずっと黙ってて、ぼんやりと虚空を見つめてる。きっと怖いんだろう。それとも腹立たしいんだろう。わからない。(Я не хотела быть как они. Но как-то само получилось. Ты просто… ты такая странная. Молчишь всё время. Смотришь в одну точку. Это пугает, наверное. Или бесит. Я не знаю.)» Айлин продолжала молчать. Внутри было пусто. Но где-то на периферии этой пустоты что-то шевельнулось. «わかりました、 (Ладно) — Юки резко встала, подхватила поднос. — 許してくれるなんて期待してないよ。ただ…覚えておいて。僕はいつもあんなに意地悪なわけじゃないんだ。(Я не жду, что ты меня простишь или типа того. Просто… имей в виду. Я не всегда такая мразь.)» Она ушла, не оглядываясь. Айлин осталась сидеть. Смотрела в окно. Потом перевела взгляд на тарелку с недоеденным рисом. «Она не всегда такая мразь», — повторила она про себя. Экзема запульсировала — тупо, привычно. Айлин почесала запястье, не думая об этом. Вкуса у еды всё ещё не было.

＼∣∣∣／＿✿＿＼―†―／＿✿＿＼∣∣∣／