Глава 8

Он был абсолютно точно, невероятно, невозможно конченным идиотом. Драко Малфой сидел в кресле с высокой спинкой, наблюдая, как языки пламени в камине лижут поленья, и думал именно об этом. Вокруг него кипело рождественское веселье. Поместье Ноттов сияло огнями, пахло имбирным печеньем и жареным гусем, который Луна старательно готовила все утро. Друзья и родные смеялись, чокались, обменивались подарками. Пэнси хохотала над очередной шуткой Тео, Блейз разливал глинтвейн по бокалам, Дафна обсуждала с сестрой последние новости из мира моды. А Драко смотрел в огонь и видел только её. Что она сейчас делает? Читает? Наверняка читает.  Он принёс ей накануне новый роман, какой-то магловский детектив, который она давно хотела прочитать. Она упомянула об этом случайно, в разговоре, и он запомнил. Зачем он запомнил? Почему вообще потащился в магловский книжный, чтобы найти именно это издание, о котором она говорила?  Потому что он идиот. Других объяснений не находилось.  — Драко, ты сегодня сам не свой, — Пэнси приземлилась на подлокотник его кресла, протягивая бокал. — Выпей. Расслабься. Рождество же. Он взял шампанское, сделал несколько крупных глотков. Алкоголь прошелся по горлу, но не принёс желаемого освобождения. — Всё в порядке, — сказал он автоматически. — Просто устал. Пэнси посмотрела на него с тем особым, женским прищуром, который всегда значил, что она видит больше, чем ей говорят. Но, к его счастью, промолчала и уплыла обратно в круговерть праздника. Он снова остался один на один с камином и своими мыслями. Она совсем одна. В этой стерильной, маленькой, запертой палате. С книгой, которую она, возможно, уже дочитала и теперь не знает, чем занять вечер. Одиночество в Рождество — это особый вид пытки. Он знал это по тем годам в Азкабане, когда сквозь решётку камеры видел, как падает снег, но не мог до него дотронуться. Она там, а он здесь, в тепле и уюте, заливает горло и не может перестать думать о том, что ей, вероятно, бесконечно одиноко. Страшно. Тоскливо. Ему стало не по себе. Неуютно. Даже стыдно, чёрт возьми. Он сделал ещё глоток, потом ещё. Алкоголь не помогал. Мысли становились только более навязчивыми, обретали пугающую отчётливость и порывались превратиться в конкретные действия.  Он просидел так ещё час, прежде чем психанул и, сказав всем, что ему нужно отлучиться, направился к камину, который перенес Драко в его кабинет в лечебнице Святого Валентина. Здесь было тихо и холодно. Только магические светильники горели приглушённым светом, и где-то далеко, в коридорах, гуляло эхо. Он стоял посреди кабинета, тяжело дыша, и смотрел на дверь. Что я, блять, здесь делаю? Она — возможная убийца. Подозреваемая. Человек, чьё дело он должен расследовать с холодной объективностью. А он притащился сюда в рождественскую ночь, потому что не мог выносить мысли о том, что она одна. Нельзя терять бдительность. Нельзя поддаваться эмоциям. Нельзя забывать, кто она и кто я. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Его ноги двигались сами. Он не помнил, как вышел из кабинета, как прошёл по коридору, как остановился у двери палаты №12. Рука легла на ручку и замерла. Что он скажет ей? «С Рождеством, Гермиона. Я пришёл, потому что не мог думать ни о чём другом»? «Потому что я скучал»?  Идиот. Кретин. Самоубийца. Он толкнул дверь. В палате горел только ночник. Мягкий, жёлтый свет, который они включали по её просьбе, потому что ей было некомфортно спать в кромешной темноте. Тени ложились на стены, делая комнату почти уютной.  Гермиона сидела в кресле. И спала.  Голова была слегка склонена набок, тёмные кудри выбились из небрежного пучка и падали на плечо и щёку, закрывая половину лица. Губы чуть приоткрыты, дыхание было ровным и глубоким. На коленях лежала раскрытая книга. Её пальцы всё ещё касались страницы, словно она заснула в процессе чтения и даже во сне не могла отпустить эту историю. Драко замер на пороге. Он не имел права здесь находиться. Не в этот час. Не в этот день. Не с этим чувством, разрастающимся в груди. Столь горячим и болезненным. Во сне она казалась ещё прекраснее. Исчезло напряжение, которое всегда держало её в узде — та невидимая броня, за которой она пряталась от мира. Сейчас она была беззащитной. Настоящей. И от этого ещё более невыносимо красивой. Свет ночника рисовал золотые блики на её коже, подчёркивал скулы, мягко очерчивал губы. Ресницы лежали на щеках тёмными полумесяцами. Грудь мерно поднималась и опускалась под тканью лечебной робы. Его рука, всё ещё лежащая на дверной ручке, сжалась до боли в мягкой коже ладони. Каждый мускул в его теле напрягся от усилия, которое требовалось, чтобы не подойти. Он хотел подойти. Мерлин, как он хотел подойти. Опуститься перед ней на колени. Поправить выбившуюся прядь, убрать её за ухо, провести кончиками пальцев по щеке. Осторожно, чтобы не разбудить, чтобы просто почувствовать тепло её кожи. Укрыть её пледом, который валялся на кровати. Он хотел остаться. Хотел просто сидеть на полу у её ног, охраняя её сон, и смотреть, как она дышит, до самого рассвета. И именно это желание, острое до физической боли в груди, наконец пробило брешь в его защите. В эту секунду, смотря на неё спящую, он в полной мере осознал насколько же он пропал. Он заставил себя отступить. Шаг назад. Ещё один. Дверь тихо закрылась, отрезая его от этого видения, от этого искушения, от неё. Он прислонился спиной к стене в коридоре и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумела кровь. Что я наделал? Он не сделал ничего. Ничего, чтобы это обрубить ещё в самом зародыше. Ничего, чтобы предотвратить свое падение в эту женщину. Ни. Че. Го. Именно это было хуже всего.  Как непрофессионально. Как по-детски и глупо. Он херов врач высшей категории. Мимо него прошло сотни пациенток, и он никогда не позволял себе даже посмотреть на них под таким углом. Он всегда, безусловно понимал, какой это идиотизм.  Но тут появляется Гермиона Грейнджер, и ему сносит голову. Выводит за край любых рамок и устоев, что он так тщательно формировал в себе с момента выхода на свободу.  — Ты просто, блять, безнадежен, — говорит он сам себе в пустоту коридора и отрывается от стены.   Вернувшись в поместье Ноттов, Драко нашёл самую большую бутылку огневиски, которую только смог отыскать в баре, и поставил перед собой цель: залиться им до дна. Он пил много, жадно и без остановки. Гости вокруг веселились, танцевали, поздравляли друг друга. Кто-то говорил тост, он поднимал бокал, не слыша слов. Пэнси смотрела на него с растущей тревогой, Блейз хмурился, но оба молчали. Знали, что когда Драко Малфой в таком состоянии, лучше не лезть. Он пил, а в голове крутилось только одно, навязчивое, как проклятие осознание. Он пил, чтобы забыть, как выглядит её лицо. Он пил, чтобы заглушить желание вернуться. Он пил, чтобы наутро проснуться и сделать вид, что ничего не произошло. Что он всё ещё тот самый холодный, отстранённый профессионал, для которого Гермиона Грейнджер — всего лишь пациентка, сложный случай, интересная загадка. Но где-то на дне бутылки, в этой мутной глубине, уже оседала правда, от которой невозможно было убежать. Драко Малфой был по уши, до одури, совершенно окончательно влюблен.