Часть 2

3. «16 февраля, суббота. Изменений нет. Ни в лучшую сторону, ни в худшую. Пульс: 52. Искусственная вентиляция лёгких. Зрачки расширены, на свет реагируют слабо. Сказал ей сегодня, что она очень красивая. Наверно, у неё красивая улыбка» «Пациент скорее мертв, чем жив» - шутят неопытные медсёстры про людей, находящихся в коме, а опытные при этом хоть и смотрят на них с осуждением, но, всё равно, целиком разделяют эту точку зрения. Только для врачей всё совсем по-другому. Они безжалостно запирают эту комнату на ключ, дабы утаить от посторонних глаз безнадёжность существования таких людей. Их в этой больнице до недавнего времени было двое. Ещё на прошлой неделе в мир иной ушёл девяностопятилетний старичок, до этого пролежавший в таком состоянии три недели. И она осталась совсем одна – здесь, в этой душной комнате, за безжалостно запертой дверью.   Олег осторожно опустился на стул возле койки, оставляя позади себя целую груду приборов жизнеобеспечения. - Ну, привет. – Почти неслышно проговорил он. – Как ты? Потом тяжело вздохнул. Ответа (живого ответа, а не того, которые он каждый раз себе представляет) ждать было неоткуда – она была в коме уже около двух месяцев. Трубочки и проводки, опутавшие её хрупкую фигурку, пищащие рядом приборы, и даже типовое больничное бельё – всё сквозило обречённостью. Однако, вопреки этому, Олег робко улыбнулся, потом встал со стула, склонился над ней и стал заботливо застёгивать пуговички на её одежде (должно быть, дежурный врач прослушивал сердце). - Вот так. – Справившись с последней петелькой, тихо проговорил Олег. – Теперь хорошо. Вновь садясь, он взял её руку - маленькая, почти детская ручонка целиком умещалась в его ладони. Олег, как всегда, гладил и разглядывал бледную, почти что белую кожу, отдающие синевой ногти, выступающие косточки и вены. Почему-то ему всегда казалось, что вот-вот – пальчики дрогнут, и она ответит на его прикосновение хотя бы едва уловимым движением. Но этого не происходило уже очень много времени – почти два месяца. А вот другая рука девочки была наглухо замотана бинтами – от локтя, и до самых пальцев. Олег и сам толком не знал, что именно однажды с ней случилось. «Обширное ранение, повреждение жизненно важных систем» - было написано в её медкарте твёрдой рукой заведующего отделением. А он… А он сам - отчётливо помнил тот зимний день, и тот странный вызов, и первый свой взгляд на неё – маленькое, сжавшееся в комок окровавленное существо. Крови, действительно, было очень много. Он каждую секунду ждал конца. Даже в ту секунду, когда это существо лишь на миг открыло глаза. Большие, огромные голубые глаза, которые в тот момент, как ни странно, ничего не боялись. Больше боялся он. Однако, вопреки этому странному страху, он низко склонился над ней и, придерживая у её лица кислородную маску, тихо прошептал: «Держись». И она держалась. Даже потеряв дикое количество крови, и вытерпев столько боли, сколько не терпят даже поверженные батальоны солдат. Кто знает – может быть, он был тогда, в трясущейся и дребезжащей карете «скорой», чудовищно неправ. Быть может, стоило её отпустить, не обрекая на ещё большие мучения. Просто отпустить, выпустив из рук её холодную ладонь.    От таких несвойственных моменту мыслей Олега передёрнуло. Он крепче сжал неподвижную ладошку и с долей раскаянья посмотрел ей в лицо. Вот в какие-какие, а в такие моменты ему положено было быть оптимистом. И он был им. Всегда, все до единого раза. Он рассказывал, какая прекрасная на улице погода (даже если вот уж третий день шёл снег с дождём), шутил, припоминая комичные истории из жизни, или просто тихо мурлыкал милые детские песенки. Конечно же, покидая эту палату, он становился другим. А точнее – прежним – задумчивым и немногословным. Но впереди у него, куда бы он ни шёл, всегда были эти встречи. Его Малышка ждала его, казалось, за всеми запертыми дверями этой больницы.     4. «17 февраля, воскресенье. Мне постоянно твердят, что я проиграю. Что мы проиграем вдвоём. С ней. Она не выберется, а я рискую полететь в ту же пропасть. Я слишком к ней привязался. На следующей неделе в больнице проверка. Снова кого-то ждём. Кого-то всемогущего, но ничего не делающего. А у меня – командировка. Недалеко, но, видимо, надолго. Рутина, сплошная рутина. Но так приходится жить. Приходится… Жить… Странно звучит. Кому-то жить хочется, а кому-то – только приходится. Как какая-то вечная повинность. Как…» Олег, не закончив предложение, выругался. Рядом с ним, прижав уши, сидел Тибальд. Кот оказался виноват в том, что на клавиатуру перевернулась чашка с чаем, которую Олег приготовил себе буквально несколько минут назад. Странно, но кот не торопился убегать, даже услышав в свой адрес массу нелестных замечаний. Тогда Олег, немного смягчившись, потрепал его за ухо. - Ладно, иди уже… Тибальд, выдворенный со стола, неторопливо ушёл во тьму прихожей. Олег зачем-то проводил его взглядом. А вот с дневником на сегодня пришлось закончить – Олег, вытряхивая из клавиатуры последние капли воды, с прискорбием думал, что, вероятно, придётся покупать новую. Потом невольно глянул на только что написанные собою же строки. «Как какая-то вечная повинность. Как…» И часто мигающий курсор. Тяжело вздохнув, он сохранил документ, хоть пару секунд назад не хотел этого делать. Но потом решил – пусть будет, для истории. На мемуары, конечно, не потянет, да и дети-внуки не прочтут, но случайного читателя может позабавить. В конце концов, когда он «полетит в ту же пропасть», ему уже будет всё равно – кто, и зачем пытается раскрыть его тайны. 5. «Сегодня она опять мне приснилась. Моя девочка… Моя Малышка с большими голубыми глазами. Они, как всегда, были грустными. Я знаю, почему. Ведь я не могу ей помочь. Я ничем не могу ей помочь, кроме своих бесконечных сидений у её постели. Я ничем, ничем не могу ей помочь…» Олег, краем глаза заметив, что за ним наблюдает какая-то дама из соседнего ряда, опасливо прикрыл блокнот и попытался сделать вид, что ничего не происходит. Дама еле заметно улыбнулась, и с какой-то наивной легкостью во взгляде отвернулась к окну. Рейсовый автобус уже вынес его за черту города. Мелькали нечастые домики. Всё вокруг было белым, и обманчиво красивым – Олег знал, что, стоит лишь ступить на эту землю, ноги вмиг увязнут в мокрой снежной каше, ветер с готовностью пронзит холодом, влажный воздух заставит закашляться. «Говорят, от судьбы не уйдёшь. Она везде настигнет. И, если она что-то тебе и дарит, то тут же забирает. Она не различает, что тебе дорого, а что – даже дороже жизни. Отнимает, и всё. И устраивает бесконечные продолжения. Рок. Судьба – это рок. Для многих – очень злой. И сейчас я это чувствую, как никогда. Моя Виктория тоже мне снилась. Много раз. И до, и после случившегося. А сейчас это – какое-то роковое дежавю. Рок… Рок… Дикое возмездие за то, что когда-то ты был нормальным, счастливым человеком. Так, может быть…» Олег перестал писать, потому что вдруг почувствовал, что на пустующее рядом с ним место кто-то сел. Осторожно посмотрел вбок. Это была та самая дама, с наивной лёгкостью во взгляде. - Вы – писатель? – Спросила она, когда их взгляды, наконец, встретились. Олег замешкался. Пальцы судорожно сжимали твёрдую обложку ежедневника. Ручка незаметно выскользнула из руки и упала на пол. - Я? – Переспросил он. Незнакомка улыбнулась. - У вас, просто, такое одухотворённое лицо. Он повёл краем губ, немного успокоившись. Его собеседница говорила очень мягким тоном, от неё веяло приятной сладостью, а улыбка, пробивающаяся сквозь напускную серьёзность, каким-то нереальным образом согревала душу. - Нет, конечно. Не писатель. – Отрывисто, чуть смущённо, проговорил Олег. – Просто, отчёт нужно поскорей закончить.   Женщина явно не поверила. Но он-то, Олег, и, правда, не писатель. И вымышленный отчёт тут не при чём. Вряд ли того, кто всего лишь ведёт личный дневник, можно назвать писателем. Корявость слов и предложений не дают никакого права так кому бы то ни было считать, и версия про отчёт, скорее правда, чем ложь. - Знаете, а вот я очень литературу люблю. – Продолжала незнакомка, воздев мечтательный взгляд кверху. – И зря говорят, что «классику не перепишешь», и «молодежь ни на что не способна». Очень даже перепишешь, и очень даже способна. Вот я, представляете, тоже когда-то писала. В этом месте она опустила глаза и смущённо хихикнула. Олег же поймал себя на том, что ему было бы очень интересно услышать продолжение этой истории. - В институте. – Продолжала незнакомка. - Даже отсылала свои работы на различные конкурсы. Конечно же, не брала на них никаких призов, но ощущение того, что хоть кому-то, хоть за что-то твои труды пришлись по душе, поистине велико. Тогда я решила, что большего мне и не нужно. Не нужно наград и признания, всякой такой светской жизни. Я просто писала, и всё. Стихи, прозу… Короткие повести, и даже романы. Вдруг она вновь замолчала. Олег поймал себя на мысли, что ему неуютно без её мелодичного голоса, мягкого тона. Однако незнакомка продолжала молчать, то ли погружаясь в своё прошлое, то ли обдумывая, стоит ли незнакомому, случайному человеку рассказывать о настоящем (а тем более, о будущем).  - Каждые полгода я выкладываю в интернет новую историю. – Вдруг снова заговорила она. Голос её казался твёрже, собраннее. - Не важно, про кого, и о чём. Важно то, что мне пишут в ответ. И в эти моменты я понимаю, что вот оно – настоящее признание. Его невозможно приобрести себе за деньги. Она, в последний раз кинув взгляд в окно, посмотрела на Олега. Он отпрянул. В лице этой незнакомки, в её глазах, было нечто, чему сопротивляться было невозможно.  - И пусть тебе хоть тысячу раз скажут, что ты должен жить как-то по-другому, что мир от тебя ждёт совершенно иного… что ты проиграешь. – Тише обычного, очень внятно проговорил она. - Ты выиграешь уже тем, что этому просто не поверишь, и обязательно выиграешь ещё и ещё, но при этом поймёшь это только ты один. Наконец, её лицо озарила улыбка. Очень красивая. Олег не смог сдержаться, и улыбнулся в ответ. Автобус трясло на ухабистой дороге. Мёл февральский снег. Олег писал. Хотя, нет, не писал, а, скорее, переписывал. Переписывал один маленький сюжетик из своей жизни – словно вычёркивая из неё те времена, в которые совсем не улыбался, глядя в человеческие лица.