Экспозиция: главная партия.

♬

      — Драко! Прошу, неужели так сложно не включать эту психическую музыку так громко! — голос Нарциссы перекрикивает даже проигрыватель. Степенную женщину очень тяжело вывести из себя, но у Малфоя-младшего получается. Всего лишь стоило включить проигрыватель как можно громче.       — Мама, это не психическая музыка. Это Шнитке, — устало вздыхает Драко, приоткрывая глаза. Он уже с полчаса сидел в кресле своего кабинета, не в силах поднять веки. Слушал, слушал, слушал музыку, раз за разом делая всё громче.       — Знаю, милый. Вальс «Агония». Но тем не менее, когда направляешься в твой кабинет по темным коридорам Малфой-мэнора, становится страшно. Нет, ну ты только представь! — и Драко не может сдержаться, создавая эту картину в уме. Он усмехается, а после снимает иглу с пластинки, заставляя музыку заглохнуть.       Мир тут же погружается в восхитительную тишину, которая за годы уже успела наскучить.       — Через полторы недели мы идем слушать хорошую музыку, а не это, — с некоторым презрением отмечает Нарцисса. Перед Драко появляются два красивых билета с именным тиснением. Он потянулся вперед, чтобы посмотреть.       — О… Альберт-холл? Что ж, мы давно не были там. Что-то новенькое?       — Сомневаюсь, что мировые классики восстали из своих могил и сочинили ради одного вечера что-то новое. Но, говорят, в холле появился новый талантливейший капельмейстер. Тебе будет интересно послушать, — улыбается Нарцисса. Драко считывает на женских губах легкую долю лукавства и смеется, снова прикрыв глаза.       — Ох, мама, черный юмор тебе не к лицу, ты знала?       — А тебе не к лицу скучать дома из-за легкого недуга. Жизнь не заканчивается, Драко, — материнская рука касается ладони сына, приободряет.       Что ж.       Говорят, матери всегда правы.

♬

      Нарцисса как всегда позаботилась о том чтобы все было безупречно. Она в очередной раз поразила высший свет своим нарядом из перламутровой, будто живой ткани. Разумеется, только магам была известна истинная цена подобного наряда. Магловское же общество предпочитало просто не сдерживать своё изумление.       После заточения Люциуса в Азкабане выгоднее стало вести дела именно с маглами. Драко, как официальный наследник, перенял активы отца и быстро заставил деньги своей семьи работать в нужных сферах. Малфоя быстро приняли в обществе, в том числе благодаря матери, которая не скупилась на приемы и ужины.       — Нарцисса, вы выглядите просто потрясающе! О, а вот и Драко. Большое удовольствие пообщаться с вами лично. Наконец-то, и вы посетили Альберт-холл, это, на мой взгляд, средоточие музыкальной культуры в нашем веке, — невысокая женщина с седыми волосами явно была хорошей знакомой Нарциссы. Драко только украдкой улыбнулся, поздоровавшись, но даже не спросил имени незнакомки. В последние годы он в принципе мало разговаривал.       Мало разговаривал. Мало слушал. Мало слышал.       Мать обвиняла сына в холоде в её сторону, но Драко ничего не мог поделать. Ведь большая часть того, что Нарцисса говорила, становилась недоступной для него.       Драко хотел слышать и слушать мать.       Драко не мог слышать и слушать мать.       Даже метка Пожирателя после смерти Волан-Де-Морта побледнела и расплылась как самая обычная татуировка. И её получилось свести, пусть и не без помощи сильных чар. Но вот потерю слуха, как одно из последствий Круциатуса и прочих наказаний, к сожалению, предотвратить не получилось.       Первый раз Драко пытали после того как он не смог убить Дамблдора. Юноша достаточно стойко перенес заклинание, но… Круциатус всё ещё бил по самым уязвимым точкам организма. Кто же знал, что самым слабым местом Драко окажутся уши? Забыть неконтролируемый звон и дикую боль в них во время пытки так и не получилось. Кажется, ничего больше в теле никогда не болело так сильно.       Нет, он не оглох в одно мгновение. Узнай Нарцисса тогда что Тёмный Лорд навредил её мальчику, она наверняка сразу прикончила бы его собственными руками и не понадобился бы никакой Поттер. Но именно с тех пор Драко стал слышать странные шумы в ушах пару раз в месяц. Шумы постепенно сменялись звоном. А звон сменялся тишиной. Звуки постепенно меркли, теряли свою насыщенность.       Малфой всё ещё слышал. Но при разговоре теперь приходилось поворачиваться к собеседнику левым ухом, которое слышало немного лучше. Приходилось включать музыку громче, чтобы ей насладиться. Приходилось просить мать говорить громче.       Приходилось больше молчать, потому что Драко уже давно перестал понимать, с какой именно громкостью должен звучать его голос.       Подобное казалось абсурдом раньше. Прежде ему думалось, что ничто не способно заставить человека забыть собственный голос — ведь он Драко Люциус Малфой, он всегда звучит уверенно. Голос поставлен и речь грамотна.       Но однажды Нарцисса попросила его не бормотать себе под нос. А потом снова. А потом — испугалась, потому что Драко заговорил слишком громко.       Все это было странно.       И обидно до ужаса.       Потому что привычная жизнь неизбежно менялась.       Матушка с детства приучала Драко к искусству. Они вдвоём часто ходили в театры, ещё в то время, когда жизнь была беззаботной и лишенной страха. На приемах, которые устраивала Нарцисса, всегда присутствовали музыканты, будь то пианисты, струнный квартет или известная оперная певица. Конкретные имена не имели значения. Имело значение только то, что Малфои были окружены искусством.       Но с проявлением тугоухости привычный уклад жизни сменился. Не стоит говорить, что поначалу Драко впал в депрессию и замкнулся. Он быстро вышел из этого состояния, потому что был вынужден заниматься семейными делами. Но теперь вечера, проводимые в гостиной под звуки рояля, за которым музицировала Нарцисса, стали скорее исключением, чем правилом. На приемах теперь не играла музыка. А сам Драко наотрез отказывался выбираться в театр.       Только через пару лет матушке всё-таки удалось смягчить его категоричность и добиться хотя бы какого-то результата. Теперь Нарцисса изредка могла появляться с сыном на мероприятиях, связанных с искусством. Чаще всего это были концерты оркестровой музыки. Что-то максимально обезличенное, что-то, где люди не реагировали так остро на увиденное и услышанное.       Первое время Драко даже не пытался лечиться. Он только острым раздражением реагировал на все попытки матери помочь до тех пор, пока та не притащила сына за руку к одному из колдомедиков. Лучших, между прочим, как она заверила. Однако, визит ничего не дал. Повреждения, нанесенные в результате применения Непростительного заклятия, чаще всего не поддавались исправлению. Тем более такие давние. Драко пропустил момент, когда всё ещё можно было исправить. Но Нарцисса не потеряла уверенность — и за этим врачом последовал ещё один, а потом ещё и ещё. Какое-то время она была полна решимости. Но и она смирилась с происходящим, когда поняла, что ответы колдомедиков всегда приходили к единому выводу.       То, что Драко Люциус Малфой оглохнет, было фактом. Вопрос был только в том когда именно.       Наверное, Драко просто прошёл все стадии проживания горя от гнева до смирения. Потому что сейчас единственным желанием было слушать. Слушать всю ту музыку, которую он упустил. Малфой не отказывался от концертов, на которые звала мать. Конечно, он всё ещё не особо любил обращенное на себя внимание во время подобных вылазок, но что уж поделать.       Драко наконец моргнул, сбрасывая нахлынувшие воспоминания и лишние мысли. Нарцисса мягко коснулась плеча сына и указала на вход в зал. Видимо, матушка ещё останется поговорить со знакомой. Юноша мягко кивнул обеим женщинам, а после наконец покинул их.       Альберт-холл он не посещал достаточно давно. И Драко даже не знал, что здесь показывали в последнее время. Да и, признаться честно, не посмотрел билеты, которые преподнесла Нарцисса. Оставалось только надеяться, что будет играть симфоническая музыка. Интересно, под чьим управлением играл бы оркестр?       Джейме, прежде державший оркестр холла, уже много лет как отошел от концертов, так как стал директором. В основном, какие-то приезжие артисты выступали на этой сцене. Но кто был основным капельмейстром сейчас, Драко не имел ни малейшего понятия.       Обычно людям не нравилось сидеть на первых рядах, так как в непосредственной близости от сцены музыка звучала слишком громко. Но это спасало. Нарцисса, какой бы ей это дискомфорт не приносило, никогда не жаловалась, за что Драко был ей безмерно благодарен. Она просто проводила время с сыном так, как они вдвоем любили, и это было единственным островком стабильности среди остальной жизни.       Матушка пришла в зал достаточно поздно, видимо, заболталась с подругой. Не успели они с Драко обмолвиться парой слов, а свет уже погас. Теперь разговоры были невозможны.       Свет зажёгся уже на сцене и ведущий начал свою речь. Драко толком не слушал, это было бесполезно. Он вряд ли запомнит многочисленные регалии и титулы дирижера. Его интересовало только имя, сегодняшняя программа и сама музыка.

      «Волшебница, покорившая оркестр»

      Это он услышал. Усмехнулся.       Женщина. Как глупо. Какой глупый титул.       Очередное глупое сравнение с волшебниками там, где оно неуместно.

«Главный дирижер сегодняшнего вечера — Гермиона Джин Грейнджер»

      И Драко застывает.       Эй, стоп!       У него тугоухость, а не слуховые галлюцинации.       Драко обернулся к матери, пытаясь понять, не показалось ли ему. Но Нарцисса даже не взглянула на сына. Единственное, что он смог различить, так это лукавую улыбку на женских губах. Материнская рука опустилась на запястье Драко, призывая развернуться обратно и слушать.       Она вышла на сцену не сразу, заставив Драко вцепиться в подлокотник рукой в каком-то болезненном ожидании.       Маленькая, всё ещё маленькая девочка на такой огромной сцене. Безмерно крохотная для такого большого оркестра.       Вот оно что, волшебница, покорившая оркестр, да?       Значит, нарушаем Статут секретности, а, Грейнджер? Драко едва сдержался от того чтобы ухмыльнуться. Не было сомнений — Гермиона использует магию чтобы пробиться в этом мире.       Что, в магическом силенок не хватило?       И чего ей на месте не сиделось?       Зачем нужно было лезть сюда?       Сюда, в место, где он мог слышать. Где он мог слышать не только ушами, но и сердцем, где музыка заставляла наслаждаться.       Малфой закрыл глаза. Зря Нарцисса позвала его сегодня. Драко был абсолютно уверен, что оркестр не вызовет и доли того удовольствия, которое он испытывал обычно. В конце концов, даже если Грейнджер и дирижирует, это не означает, что с оркестром до концерта работала именно она. Малфой относился к достаточно искушенной публике. Он знал, как должны были звучать произведения, слышал, когда ошибались оркестранты.       Но всё равно приоткрыл глаз. Заметил, как Гермиона, уже стоящая к залу спиной, подняла руки с палочкой. Не её магической. Другой. С утолщением в начале, дирижерской. Это странное несовпадение с воспоминанием прошлого заставило снова опустить веко.       Зазвучали первые ноты.       И он пропал.       Надо было быть дураком, чтобы не заметить, как отличался звук по сравнению с тем, что Драко слышал раньше. Оркестр играл по-другому. Буквально слушал чужую руку, и Малфой, не раскрывая глаз, мог представить, что сейчас делает Грейнджер. Но лучше всего было то, что оркестр звучал чрезвычайно чисто — ни одной ошибки, помарки в нотном тексте, ровный строй тембров. Произведение могло бы звучать механически, если бы не существовала Гермиона, вносившая в каждый звук движение. То, как же она всё-таки вела оркестр вперед, становилось для Малфоя загадкой. Как она, такая маленькая, невысокая, держала в своих тонких руках эту огромную махину? Как она, эта крохотная девочка, заставляла трубы и волторны страдать, терзать чужую душу? Как она могла одним лишь взглядом дать флейтам наказ излить в жалобной трели вселенскую тоску?       Он не знал.       Он не знал, и даже не понял, что уже через пару минут распахнул глаза, жадно пытаясь вглядеться в происходящее на сцене, ловя каждую деталь. Не заметил, что подался вперед, вцепился в подлокотник.              Совсем не заметил, что сердце в груди реагировало щемяще-болезненно, словно ощущало чужую боль, радость и тоску. Эти эмоции теперь не были скрыты в музыке — Гермиона вытаскивала их из нотного текста, извлекала и выкладывала на блюдце перед слушателем, оставляя простор для осмысления.       Произведение сменялось произведением, а Гермиона всё не опускала руки, шла вперед, как неуловимый, могучий смерч, набирала обороты. Абсолютная сила в женских тонких запястьях и невероятная, поразительная хрупкость музыки сводили с ума.       Очередь дошла до Чайковского. Того самого, над произведением которого Гермиона работала больше всего в последние репетиции.       И Малфой наконец поймал себя на том, услышал всё, что Грейнджер хотела сказать, всё, над чем работал оркестр последнее время. Руки Гермионы взмыли вверх, призывая оркестр издать последние ноты и замолкнуть.       Зал затих.       А после — взорвался хлопками.       Взорвался так, что, кажется, даже Драко оглушила волна звука, идущая из-за спины.       Он сорвался с места как умалишённый.       Сердце билось внутри как сумасшедшее. Если бы Малфой коснулся своих щек — почувствовал бы под пальцами слезы? Ему кажется — да.       Потому что он плакал.       Плакал, ведь та музыка, которую он только что услышал, была прекрасна.       Ни одно исполнение Чайковского на его памяти не было настолько поразительным. И то, как рукоплескала толпа, и то, какая оглушающая тишина была в зале во время исполнения, и то, как кричали наперебой журналисты в фойе — всё это говорило само за себя.       Мир обрел нового гения.       Нового гения в лице Гермионы Грейнджер.       И это было… Странно. Странно до абсурда.       Драко оттянул в сторону душащий галстук.       Как, ну как? Как в этой настолько маленькой девушке умещалось настолько поразительно большое сердце для прочтения музыки?       Он не знал.       Он не знал также почему после окончания концерта отправил мать в мэнор одну. Не знал, почему забежал за угол и наплевал на всяческую секретность — только достал палочку и наколдовал букет. О, как ему было жаль, что не нашлось цветов во время выступления. Драко хотел бы, чтобы маленький гений с тонкими запястьями заметил цветы тогда, на сцене. Принял букет из мужских рук под рукоплескания толпы.       Малфой не знал, нравились ли ей белые розы, но его обычно безупречный вкус подсказывал, что подобная бессмертная классика подойдет к строгому дирижерскому костюму с белой рубашкой. И одна только идея — дарение цветов, подумать только! — была абсолютно абсурдной. Потому что Малфой знал, кому должен их подарить.       Он ждал долго. Ждал, пока разойдутся посетители. Ждал, пока журналисты дружной толпой двинутся в один из коридоров, подловив освободившуюся Гермиону. Ждал, пока они зададут ей сотни, тысячи вопросов. Ждал, пока перестанут сверкать вспышки фотоаппаратов.              И только когда Гермиона отошла от гардероба, захватив пальто, Драко окликнул её, не узнав, кажется, собственный голос.       Девушка замерла, так и не просунув руку в рукав. Она услышала что-то смутно знакомое. И Драко поспешил вперед, заходя Гермионе за спину и по-джентльменски помогая надеть пальто.       Удивление на женском лице было сильно.       Драко подумал — если она реагирует на всё так эмоционально, не удивлено, что оркестр играет также. Есть с кого брать пример.       — Спа… сибо… — сколько лет они не виделись? Пять? Больше? Драко не знал. Он помнил только, как они встретились на одном из приемов, ещё когда Гермиона начинала свой творческий путь. Мисс Грейнджер пригласили как одну из представительниц молодого поколения музыкантов. Творческая золотая молодежь. Тогда Драко не воспринял всё всерьез, посчитав все стремления Гермионы простой глупостью.       Как иронично.       Сейчас он не мог унять возникшую внутри тревогу.       — Оркестр играл великолепно, Грейнджер, — подметил он, а после, вспомнив, наконец протянул букет роз. Проследил за чужим лицом, что давно стало привычкой. На мгновение свелись брови у тонкой переносицы. Вытянулись вверх. Взглянули на Драко темные глаза.       Гермиона растерялась.       — О… Спасибо, Малфой. Я… удивлена. Не ожидала, что ты будешь слушателем моего концерта, — непонятно, на что она намекала. Возможно, на старые распри.       — Он стоил каждой секунды, — без смущения признал Драко, опустив руки в карманы пальто. А главное… Безо всякой лжи.       — Не знала, что ты ценитель музыки, — она протянула ладонь вперед, приглашая вместе выйти на улицу.       — Шутишь? — и тогда Малфой не сдержал усмешки. — Меня воспитывала Нарцисса. Ни один из балов не обходился без классической музыки. А всё детство я провел с рассказами о том, насколько гениальным мелодистом был Шопен. Как тут её не полюбить?       Он с удовольствием заметил, как Гермиона улыбнулась всего лишь от крохотного рассказа.       — Да уж… Как я могла забыть. Тогда я пришлю пригласительные на следующий концерт, когда мы выучим программу, — усмехнулась Грейнджер в ответ, явно желая отправиться скорее домой.       — Я готов послушать и этот. Ещё раз, — потому что желания ждать так долго не было.       — Ну… Что ж… — легкое смущение мелькнуло в женском голосе, — тогда пришлю приглашения на этот. Малфой-мэнор? — Малфой-мэнор, — подтвердил Драко.       Гермиона кивнула в знак прощания и он повторил этот жест. А после придержал для девушки дверь и целомудренно задержался на ступеньках холла, чтобы позволить Грейнджер уйти одной.       Драко не хотел показаться навязчивым.       Но, увидев её теперь, он также не хотел возвращаться домой так быстро.