17. О желаниях и долге

      Тишина между дочерью и отцом уже привычное дело.       Аня молчит, не желая разговаривать. Сидя на переднем пассажирском сиденье, она глядит в окно, наблюдая за мелькающими за стеклом пейзажами. Расслабленно откинувшись на мягкую спинку кресла, она пытается абстрагироваться от мыслей. Погода, как назло, под стать настроению — ужасно мерзкая. Все утро лил проливной дождь, барабаня по крышам и заливая улицы потоками воды. К обеду немного распогодилось, выглянуло бледное солнце, но сейчас небо снова затягивает серой пеленой, местами переходящей в глубокую, почти черную мглу. Влажный асфальт блестит, отражая тусклый свет фонарей. Деревья вдоль дороги мокрые и поникшие, их последние листья, облепленные тяжелыми каплями, дрожат под порывами холодного ветра. Воздух насыщен запахами мокрой земли и прелой листвы. Илья Макарович, сосредоточенно хмурясь, смотрит на дорогу, ловко маневрируя в потоке машин. Аня могла бы добраться из института до больницы и самостоятельно, но отец удачно предупредил, что будет недалеко и сможет подвезти ее. Тем более что им нужно было в одно и то же место, где Илья Макарович начнет сражаться за обеспечение учреждения необходимыми препаратами и оборудованием, а Аня — помогать спасать жизни.       Когда Татьяна Ильинична с долей сожаления и печали сообщила мужу, что Аня наконец-то разорвала все отношения с этим «хулиганом» Туркиным, Илья Макарович впервые за долгое время переступил порог комнаты дочери. Аня до сих пор помнит тот вечер. Отец, обычно строгий и неприступный, вошел с непривычно мягким выражением лица. Он аккуратно присел на край кровати и начал говорить. Говорил что-то про рациональность выбора, про здравый смысл, про репутацию семьи… В общем, всю ту ерунду, которую Аня даже не собиралась запоминать. Все это пролетело мимо ее ушей, как надоедливое жужжание мухи. Среди потока отцовских нравоучений лишь одна мысль прочно засела в памяти: «Твое всегда будет с тобой». Эта простая фраза, произнесенная тихим, спокойным голосом, неожиданно зацепилась за Аню. Валера, по выводам Ильи Макаровича, не был настоящей судьбой, раз так легко ушел из жизни Ани.       После этого разговора тему Валеры в семье Пушкиных больше не поднимали. По крайней мере, в присутствии Ани. Словно его и вовсе не существовало. Зато в квартире воцарились непривычная тишина и спокойствие, как будто грозовая туча, долго висевшая над их головами, наконец-то рассеялась.       — Тебя во сколько ждать дома? — спрашивает Илья Макарович, плавно тормозя перед светофором на перекрестке. — Или опять у Левки ночевать останешься?       Аня никак не реагирует на вопрос отца. Прикрывает глаза, медленно считает до пяти, пытаясь взять себя в руки, и глубоко вдыхает. Всеми силами старается не сорваться, потому что темы, которые обычно поднимает отец в их редких разговорах, неизменно вызывают в Ане бурю негативных эмоций.       — Женя попросила подменить, — наконец отвечает Аня ровно и бесстрастно. — У нее ночное дежурство должно быть, а ей нужно срочно в деревню к родным, брата убили. Она вчера вся на нервах была, еле держалась. Тебе не передавали? Я думала, Оленька твоя первым делом донесет, — с неприкрытой иронией в голосе при упоминании старшей медсестры объясняет Аня. — Ты спишь с ней? — спрашивает прямо Аня, даже не посмотрев на отца.       Тишина тяжелая. Аня никак не реагирует. Делает вид, что занята более важными вещами — разглядыванием пейзажа за стеклом. Отец отворачивается, когда на светофоре загорается зеленый, и автомобиль плавно трогается с места.       — Изменять твоей матери — последнее, о чем я думаю, — фыркает Илья Макарович, раздраженно проводя рукой по седеющим вискам.       «Но думаешь…» — мысленно отмечает Аня. Она не отвечает ему вслух. Говорить с ним или что-то обсуждать сейчас нет никакого желания. Между ними виснет тяжелая, гнетущая тишина, которую нарушает только рокот мотора. Аня подпирает кулаком подбородок и следит за тем, что происходит по другую сторону окна: за тем, как мимо проезжают автомобили, оставляя за собой размытые следы фар, как пешеходы, спешащие по своим делам, перебегают дорогу в неположенных местах, рискуя жизнью, как на светофоре образовывается небольшой затор, а сигналящие машины создают какофонию звуков.       — Ольга сказала, что у вас осталась одна упаковка морфина, — заговаривает вновь Илья Макарович, переводя разговор в рабочее русло. Его голос становится более деловым. Эту тему — проблемы больницы, нехватку медикаментов, мизерное финансирование — Аня и ее отец могут обсуждать долго и крайне подробно, забывая на время о личных разногласиях. — Денег на пополнение препаратами сейчас нет, последние копейки отдали на покупку шприцов в кардиологию.       — Скоро и правда лечить будем только аспирином, активированным углем и молитвами, — фыркает Аня, не прикрывая недовольство. — А как же государство? Где деньги? А тендер, который Живой помог тебе взять? — она смотрит на отца, ожидая ответа.       — Мужик тот банкротом стал еще в конце весны, — устало объясняет Илья Макарович, — а у государства сейчас у самих денег нет. Вот и остается, что самые обеспеченные теперь не трудолюбивые и образованные люди, а бандосы, вроде твоего Валеры, — в его голосе звучат горечь и примирение с суровой реальностью.       — Кто как умеет, так и зарабатывает. Смотри, как бы к тебе в кабинет не постучали, Светка говорит, что в Москве такое очень популярно. И тебе крайне повезет, если это будет мой Валера, а то другой и убрать сможет быстро, чтоб не мешался, — хлестко бьет Аня.       — Ха, — изо рта Ильи Макаровича вылетает короткий, сухой смешок. — Он-то меня при первой же возможности и погнал бы. Думаешь, Валерочка особенный какой-то? Благородный? Хватит уже жить в иллюзии, Аня, неужели до сих пор не поняла, какой он? — в ответ ударяет отец.       Если бы взором можно было убить, то Илья Макарович сейчас размяк бы в водительском кресле и потерял управление, машина резко свернула бы в сторону, сбив дорожный знак, потому что из мужчины вышел бы последний вздох. Аня испепеляет отца взглядом, полным ярости. Она ненавидит говорить о Валере с кем-то, кроме Светы. Только ей Аня доверяет свои самые сокровенные чувства, свою боль и не проходящую любовь. Любые попытки Ильи Макаровича задеть Валеру, очернить его, вызывают в ней бурю негодования. Аня сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, оставляя глубокие розовые полумесяцы. Она с трудом сдерживается, чтобы не накричать на отца, не высказать ему все, что у нее на душе.       — Когда ты успокоишься? — сквозь зубы цедит Аня. — Никакого Валеры в моей жизни уже нет! Я не знаю, где он и что с ним, — лжет она в лицо отцу, это уже вошло в привычку. — Хватит говорить о нем. Я сплю с тем, с кем должна, ведь так? Ночую в квартире у Живого. У нас вроде как официальное знакомство планируется. Все как ты и хотел.       — Хотел и хочу, — подтверждает Илья Макарович. — Потому что так должно быть. Приличная девочка из обеспеченной семьи, твой дед в гробу бы перевернулся, если бы узнал, что его внучка якшается с каким-то бандосом из соседнего дома.       «Он уже не живет там», — про себя поправляет Аня отца, чувствуя, как комок подступает к горлу. — «Он съехал». Любая мысль о Валере острой иглой вонзается в сердце, причиняя невыносимую боль.       — Не перевернулся бы, — кривит губы Аня. — Бактерии давно уже сожрали его.       — За познания в гниении трупов пять, Анна Ильинична. Профессора могут быть спокойны, ваши сведения теории удивляют, — отвечает Илья Макарович с сарказмом.       Он наконец паркуется у больницы, но не успевает мотор заглушить, как Аня выскакивает с сумкой на плече из салона и, громко хлопнув дверью напоследок, быстрым решительным шагом направляется к главному входу. Звук эхом разносится по полупустой парковке. У приемного отделения из машины скорой помощи санитары на каталке вытаскивают позеленевшего, кричащего и корчащегося от боли мужчину. Аня, бросив мимолетный взгляд на эту сцену, снова оказывается в своей стихии, в родном для себя месте. Сейчас она переоденется в форму, выйдет из санитарной и поспешит спасать людей, а в благодарность от пожилых пациентов будет получать карамельки и слова искренней признательности.

***

      Валера привык к звенящей тишине — она стала его молчаливой спутницей, неотступной тенью, обнимающей за плечи, будто старая подруга, знающая все. Он просыпается, когда стрелки часов медленно подбираются к десяти. Комната в полумраке, редкие лучи солнца пробиваются сквозь тяжелые шторы. Одним резким движением он распахивает их — и в простор вливается тусклая, рассеянная серость пасмурного неба. Солнце, будто стыдясь, прячется за плотной завесой туч. Первым делом — крепкий кофе, обжигающий горло, густой, как мазут, и сигарета, по-родному устроившаяся между пальцами. Ритуал этот незыблем, как молитва. Пропусти его — и день развалится на куски, пойдет вкривь и вкось, словно жизнь решила споткнуться о что-то невидимое и рухнуть в пыль казанских улиц.       В монотонно гудящем холодильнике лишь забытый холодец, что Валера прихватил у матери несколько недель назад. Рядом — минеральная вода, бутылка наполовину пуста. На подоконнике, припудренном пылью, черной глыбой ютится переполненная пепельница. Стол венчают пустая салфетница и засохшая булка хлеба. Плита, безукоризненно блестящая, хранит на себе печать ненужности: ее не касаются руки с той самой минуты, как Валера впервые повернул ключ в замке. Гостиная — просторная. У стены притих телевизор, напротив — диван, мягкий. На небольшом столике рядом — пистолет. Холодный. Он не прячется — просто лежит, как часть декора, как точка в конце предложения, которого Валера пока не написал.       Серый дымок сигареты призраком скользит, исчезая в приоткрытой форточке. Валера, обнаженный по пояс, сосредоточенный, стоит у окна. В руках — старый кожаный ремень, в котором он методично проделывает новую дырку. Из телевизора доносятся голоса дикторов, вещающих о политических бурях. Горбачев, перестройка, критика сыплются как из рога изобилия. Турбо даже приподнимает голову, когда речь заходит о Литве, рвущейся на свободу из объятий Советского Союза. Кажется, конец великой державы, некогда казавшейся незыблемой, ближе, чем кто-либо смеет предположить. Трещина, тонкая и едва заметная, пробегает по монолиту, предвещая скорый крах. Валера хмурится, морщины паутиной пролегают по молодому лицу. С горькой иронией он осознает, что все катится к хуям не только у него, но и у самого Горбачева, стоящего у руля огромной страны. И в этой общей беде, в этом предчувствии крушения есть что-то объединяющее, что-то почти трагически прекрасное.       Уже у самого порога Туркин вспоминает о ключах от машины, забытых на прикроватной тумбе. И там его взгляд натыкается на фотографию в рамке, окно в прошлое, в счастливое мгновение, которое теперь кажется таким далеким и хрупким. На снимке — Аня и Валера сидят на старой деревянной лавочке во дворе. Рядом маячит плечо Вахита, а позади, размытый в движении, проносится Лампа. Но главная на этой фотографии Аня. Ее взгляд, обращенный прямо в камеру, а улыбка, сладкая и лучезарная, словно обещание вечной весны. А Валера смотрит на нее с таким восхищением, словно перед ним не просто девушка, а волшебное создание, нечто необычное и бесценно дорогое. Именно такой Аня и остается для него.       «Бэха» стоит под окнами, ожидая своего хозяина. Спустя час после пробуждения Валера уже за рулем. Дороги полупустые, большинство разъехались по своим делам. До дома Кащея — всего семь минут стремительного полета, стрелка спидометра дрожит на отметке «90». Валера с легкостью обгоняет старенькую «копейку» и новую, блестящую «семерку». На перекрестке проскальзывает на красный, в последнюю секунду избегая столкновения. У дома Кащея, на знакомой лавке, его уже ждет друг, раздвинув ноги и неторопливо лузгая семечки. Завидев подъезжающую машину, Паша прячет оставшуюся горсть в карман кожаной дубленки, прежде чем запрыгнуть на переднее сиденье.       Валера не успевает на педаль газа надавить, когда Паша достает маленький пакетик с двумя таблетками и протягивает Турбо с простым и ясным вопросом: «Будешь?».       — Чтоб мы нахуй перевернулись где-нибудь? — в ответ спрашивает Валера, выезжая со двора на проспект. Паша быстро прячет одно колесико у себя во рту. — Еще даже не обед, Кащей.       — На обед я ем суп, — с ухмылкой на лице и блажью во взгляде в противовес словам Валеры бросает Паша. — Че-нибудь узнал о том хере, что Сутулому чуть письку не отрезал?       — Пока нет. Мне кажется, что это залетные типы. Свои такую дичь не творят, они бы просто голову ему пробили и заебись. Еще бы и гордились этим так, чтоб весь город знал.       — Боцман бы Москве зайти не дал, — выдает свое мнение Кащей. Валера с этим согласен лишь отчасти. — Я слышал, что сейчас Сибирь и Урал восстают из пепла, бляха. В Кемерово уголь делят, прикинь? Черным золотом его зовут. Говорят, на нем одном делают столько, сколько мы имеем со всего вместе взятого.       — Сутулый тряс языком о подобном. Тетка, что ли, у него там. Стреляют, директоров вешают. Интересные будни. Мне кажется, КГБ уже взяли в оборот весь уголь, такие бабки они не проебут, — со смешком фыркает Валера.       — Главное, чтобы нас эти чмыри в оборот не взяли. А то и Соловьев не поможет.       — Что будем делать, Паш? — вдруг спрашивает Валера, тормозя на светофоре. — С номером.       Голос Валеры, звучащий в тишине автомобиля, заставляет Пашу встрепенуться. Валера редко называет его по имени. Это значит, что ситуация серьезная и не терпит шуток, которые Кащей так любит. Паша задумывается, взгляд его становится пристальным.       — Звонить. Война нам сейчас не нужна, — наконец произносит он. — Только все стало работать как конвейер, поставки прилетают с точностью до секунд, пацаны работают не за хлеб с водой. И если заберем это у них, то они трахнут нас жестко и без слюней.       — Они хотят отобрать долю! — возмущение Валеры слышно даже сквозь рев мотора. С силой ударив по рулю, он резко жмет на газ, и машина летит вперед, будто пуля из пистолета. — То, что мы рвали для себя зубами, они хотят захапать одним звонком.       — А че ты предлагаешь? — шипит Кащей, стальной взгляд прожигает Валеру насквозь. — У нас есть где собирать бабки. И если ради спокойствия сейчас надо отдать блядский рынок — я сделаю это.       — Ты? А меня спросить нахуй надо? — рявкает Валера, весь взъерошенный.       — Ты че пыль поднимаешь, Турбо? Я, мы, они — все одно и то же. Хочешь крови? А пацанов спросил? Они хотят?       Валера охуевает. Он не привык спрашивать тех, кто работает на него, прежде чем принимать решения. Если он приказывает бить — значит, бьют. Железная иерархия, Турбо и Кащей на вершине пищевой цепочки. Главное — не перегрызть друг другу глотки.       — А ты спросил их, когда вершил свою ебаную революцию? — спрашивает тихо, но яростно. Валера теряет контроль над самим собой. Любое столкновение с Кащеем выводит его из равновесия.       Паша фыркает, презрительно сжимая губы. Солнечный свет, пробивающийся сквозь лобовое стекло, прыгает по салону. Кащей выглядит старше своих лет, вымотанным и усталым.       — Ты ошибаешься, друг, — вдруг мягко, почти ласково бросает в ответ Паша. — Я не заставлял никого брать в руки ствол и шмалять.       Валера молчит. Кулаки сжимает и разжимается на руле, костяшки белеют. В горле ком, мешающий дышать. Эта непринужденная уверенность Кащея накаляет до чертиков.       Паша действительно никого не заставлял. Он обладает даром — умением убеждать, заставлять людей желать того, что нужно ему. Турбо сам пошел за Кащеем, искал лучшей жизни, мечтал о Пушкиной. Теперь эта жизнь у него есть, но она же и отняла у него Аню. Мысль об этом, острая и нестерпимая, снова пронзает его. Осталась бы Аня с ним, если бы он продолжал влачить жалкое существование в нищете? Теперь уже не узнать. От Пушкиной у Валеры остались лишь фото и призрачные, мучительно сладкие воспоминания.       Он знает, что пора отпустить. Забыть. Возможно, найти другую женщину, хотя бы ради того, чтобы отвлечься от этой нестерпимой боли. Но Валера уверен, что вряд ли встретит кого-то, кто сможет заполнить пустоту в его сердце.       «Бэха» с визгом тормозит у здания. Воздух вокруг густой, пропитанный смесью вредных газов, дешевого табака и чего-то еще, неопределенно едкого. На заасфальтированной парковке уже стоят несколько помятых автомобилей. Знакомые машины и лица.       Внутри, в полуподвальном помещении, царит полумрак, прорезаемый тусклым светом одинокой лампочки под потолком. Запах здесь еще более насыщенный, смесь мужского пота, сырости, металла и какого-то сладковатого, напоминающего кровь привкуса. Картина привычная до боли: в одном углу, на ринге, двое парней небрежно лупят друг друга, в другом, на рваном диване, растянувшись в самых невообразимых позах, лениво отдыхают другие, а у длинного, заставленного бутылками и окурками стола трое чистят оружие — автоматы Калашникова, блестящие в тусклом свете. У запертой двери в крошечную каморку лежит небольшая, обтянутая скотчем посылка. Валера, даже не задумываясь, берет ее в руки, поворачивая и осматривая. Оторванный кусочек бумаги, прикрепленный к коробке, несет короткое послание, написанное корявым почерком: «Кащею и Турбо». Туркин хмурится. Щелкнув тумблером, он наполняет комнату светом и бросает коробку на стол. Валера зовет Вахита и спрашивает, что за хуйню они притащили. «Лампу с утра мужик прям у подъезда стопарнул, всучил и сказал передать», — жмет плечами пацан и скрывается за дверью по приказу Кащея.       Острый нож легко разрезает скотч, и крышка коробки отлетает. Внутри, на дне, лежат фотографии. Снимки, распечатанные на дешевой, шершавой бумаге, выглядят обычными, но их содержание заставляет кровь стынуть в жилах. Паша и Валера узнают девушек на фотографиях мгновенно. Сердца сжимаются в ледяной тиск.       На первом снимке — Пушкина, стоит у своего подъезда. На ней тоненькая курточка, еле скрывающая поясницу, и короткая юбочка. Она склонилась над сумкой, что-то ища внутри. Уличный фонарь освещает тусклым светом лицо. На втором — Соловьева выходит из машины Паши. В уголке фотографии, словно случайно попав в кадр, виднеется плечо Кащея. На третьем — Аня в больничной форме и Света в пальто стоят у белой стены, закуривая сигареты. Обычная встреча, одна из многих, длящаяся всего пять минут. На четвертом Валера узнает улыбку Кати, девочка идет за руку с матерью. Будничный снимок, случайный кадр из жизни. И в то же время это удар ниже пояса, в самое сердце. Фотографий много.       Когда они добираются до последней, до самого дна коробки, Паша выдыхает единственное слово, которое способно выразить бушующий внутри него шторм: «Пиздец». Фраза висит в воздухе, тяжелая и липкая, подобно выдавленному гною из легких. Внизу записка всего с одним словом:       «Торопитесь».       И точка. Без всяких объяснений. Без лишних слов.       — Назначим встречу, — негромко говорит Кащей, откинувшись на спинку потертого кресла. Взгляд скользит по фотографиям, разложенным на столе.       — Сутулый! — будто не слыша Пашу, зовет Валера. Илья открывает дверь и заходит в комнату. Внимательно слушает все, что Турбо ему говорит: — Присмотрите за Светой. Возможно, вокруг нее кто-то крутится. И за Пушкиной. Только так, чтоб она не увидела вас. Понял?       Илья кивает и уходит сначала из каморки, а затем и из качалки.

***

      Резкий визг шин нарушает вечернюю тишину, когда Валера паркует свою черную «Бэху» прямо у самого входа в здание, нагло перегородив проход к парадным стеклянным дверям, сверкающим чистотой. Секундой позже, с коротким скрежетом тормозов, рядом останавливается машина Сутулого, и двигатель натужно глохнет. Турбо не спеша выходит из авто, и в воздухе тут же расплывается горьковатый дымок дорогой сигареты, которую он закуривает с видимым удовольствием. Его движения плавные, уверенные, как у хищника, вышедшего на охоту.       Илья, Вахит, Риналь и крепко сбитый Вася Белогородцев подтягиваются почти мгновенно, выныривая из машины. На их фоне Валера выделяется как породистый жеребец среди рабочих лошадей. Он одет с иголочки: идеально сидящее на широких, тренированных плечах черное кашемировое пальто, белоснежный воротник рубашки, выглядывающий из-под него, и дорогие кожаные туфли, натертые до зеркального блеска. В глубоких карманах пальто приятно оттягивает ткань увесистая пачка налички, аккуратно скрученная в тугой бочонок. За поясом брюк холодит кожу верный ствол — неотъемлемый атрибут его статуса и образа жизни.       — План такой, — командует Турбо, выдыхая сизую струйку дыма, которая лениво тает в прохладном воздухе. Его голос спокоен, но не терпит возражений. — Заходим. Вы сразу присаживаетесь где-нибудь недалеко от входа, чтобы все видеть. Смотрите по сторонам внимательно, анализируете обстановку: кто, что, как двигается. Без моей команды, без крайней, сука, надобности за пушки не хватаетесь, усекли? — Илья чуть заметно кивает за всех, его каменное лицо не выражает никаких эмоций. — К директору пойду один. Вы ждете, суету не поднимаем. Ведем себя тихо, без бычки. Место для уважаемых людей все-таки, не забегаловка.       — Да поняли мы, Турбо, хорош уже языком чесать, — не выдерживает и несдержанно вставляет свое слово Радио. В ответ же моментально получает строгий, пронзительный и одновременно с этим удивленный взгляд Турбо. — Извини, Валер, — тут же бросает в ответ Риналь, осекаясь и слегка бледнея.       — С телкой своей будешь так базарить, понял меня, Риналь? — говорит Валера тише, но от этого еще более весомо, каждое слово чеканится со льдом в тоне. — А со мной лучше не стоит. Незаменимых людей в нашей бригаде нет, чтоб ты знал.       В казино они заходят раздельно, соблюдая осторожность. Сначала Валера, с видом хозяина жизни, уверенно толкает тяжелую стеклянную дверь. За ним, спустя пару мгновений, гуськом следуют пацаны, с непривычки таращась по сторонам, пытаясь казаться расслабленными, но их напряженные плечи и бегающие взгляды выдают волнение.       Место действительно смотрится шикарно, даже ослепительно. Первое, что бьет в нос, — это сложный коктейль из запахов: дорогой табак, элитный алкоголь, терпкие духи и едва уловимые, будоражащие ароматы денег и азарта. Высоченные потолки, украшенные лепниной с позолотой, теряются где-то в полумраке, создавая ощущение огромного, почти соборного пространства. Под ногами — идеально отполированный паркет из темного дерева, который тихо поскрипывает под тяжелыми шагами, его поверхность отражает мигающие огни игровых автоматов. Вся мебель обита темно-красным бархатом. Мягкий приглушенный свет от многочисленных хрустальных люстр и настенных бра создает таинственную, манящую атмосферу.       У входа, за массивной стойкой из резного дуба, стоит пара бдительных охранников в строгих костюмах. Они внимательно, но не слишком навязчиво досматривают входящих, вежливо просят сдать оружие. Однако короткая фраза Валеры «Давайте без лишних проблем, парни, мы по-быстрому» и шуршание нескольких сторублевых купюр, незаметно перекочевавших в их карман, убеждают мужиков закрыть глаза на наличие огнестрела за спинами у универсамовских. Сразу за входом, в первом зале, рядами стоят яркие, мигающие всеми цветами радуги игровые автоматы. За ними, сгорбившись, сидят мужчины разных возрастов и комплекций, их лица напряжены, а пальцы лихорадочно бьют по кнопкам, будто от этих бездушных механизмов действительно зависит вся их жизнь. Слышны непрерывный звон, пиликанье, звуки сыплющихся монет и разочарованные вздохи.       Чуть дальше, в более просторном зале, приковывает взгляд большой стол с зеленом сукном для рулетки. Вокруг него сидят игроки, их внимание приковано к вращающемуся колесу и маленькому белому шарику, который с гипнотическим стуком скачет по ячейкам. Ставки сделаны, ставок больше нет, воздух наэлектризован ожиданием. Еще дальше, за отдельным столом, невозмутимый крупье с ловкостью фокусника раскладывает карты для партии в «Блэк-джек». Его движения отточены и элегантны.       По бокам зала, в уютных нишах, расставлены небольшие круглые столики, за которыми, вальяжно развалившись в глубоких креслах, восседают солидные мужчины в дорогих костюмах. Рядом с ними — их спутницы, разодетые и накрашенные, чьи улыбки предназначены не только мужчинам, но и их туго набитым кошелькам. В их смехе и жестах сквозят скука и расчет.       У отполированной до блеска барной стойки из темного дерева сидит девушка. Она сразу же привлекает внимание, выделяясь из общей массы. Не яркой вульгарностью, а какой-то утонченной, почти хищной грацией. Длинные стройные ноги, обтянутые шелком чулок, кокетливо выглядывают из-под короткого платья. Тонкие изящные плечи, по которым водопадом спадают идеально ровные блестящие черные, как южная ночь, волосы. Она медленно потягивает какой-то ярко-синий коктейль через соломинку, лениво рассматривает свой безупречный маникюр с длинными, алыми ногтями. В отличие от многих других дам в зале, она не рыщет хищным, оценивающим взглядом по сторонам, не ищет внимания. Ее поза расслаблена. Кажется, ей совершенно безразлично все происходящее вокруг, она погружена в свои мысли или просто наслаждается моментом, создавая вокруг себя ауру загадочности и неприступности.       Валера с небрежной уверенностью опускается на высокий барный стул рядом с девушкой. Бармен, молодой парень с зализанными волосами и ловкими руками, замечает нового клиента и тут же устраивает небольшое шоу — бутылка водки взлетает в воздух, делает несколько пируэтов и мягко приземляется в ладонь. Это рассчитано на привлечение внимания, но Валера лишь коротко кидает: «Виски». Пять рублей, небрежно извлеченные из кармана, исчезают на блестящей поверхности стойки.       Пока бармен колдует над его заказом, Валера без малейшего стеснения, открыто и оценивающе, разглядывает соседку. Его глаза скользят по ее точеной фигуре: от изящных щиколоток вверх по стройным ногам к тонкой талии. Он отмечает длинную лебединую шею, на которой так соблазнительно смотрелось бы дорогое ожерелье… или следы его губ. Пряди обрамляют лицо с аристократическими чертами: высокие скулы, прямой, слегка вздернутый нос и полные, четко очерченные губы, сейчас чуть тронутые легкой, едва заметной улыбкой.       Секса в жизни Туркина нет уже целую вечность — с того самого дня, как Пушкина ушла, бросив парня наедине с его амбициями и разбитым сердцем. Первое время голова была забита совсем другим — нужно было выживать, карабкаться наверх, доказывать всем и в первую очередь себе, что он чего-то стоит. Турбо делал все, чтобы подняться с колен, чтобы больше никогда не чувствовать себя униженным и слабым. А потом, когда пыль немного улеглась, когда он почувствовал под ногами какую-то опору, тоска по ней, по его любимой, непокорной девчонке накрыла второй, еще более сокрушительной волной. Ночи стали длиннее, а мысли — тяжелее.       Турбо давно пора сбросить это чертово напряжение, которое копилось месяцами, стягивало нервы в тугой узел. И эта девушка, сидящая рядом, такая манящая, идеально для этого подходит. Она выглядит как дорогой трофей. В ней есть вызов, и это заводит его еще больше.       — С кем-то? — спрашивает Валера, как только бармен ставит перед ним бокал с янтарной жидкостью. Он делает небольшой глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, и переводит глаза на девушку.       Она даже не удостаивает его взглядом. Продолжает медленно потягивать свой коктейль, ресницы, длинные и густые, опущены, скрывая цвет глаз. Эта нарочитая холодность заставляет Туркина ухмыльнуться про себя. Ну да, конечно. Она не особенная, просто девка с претензией, старается набить себе цену, разыгрывает из себя неприступную крепость. Стандартный женский приемчик. И будь Турбо каким-нибудь сопливым идиотом, у нее бы это, возможно, и отлично получилось. Он бы уже лебезил перед ней, пытаясь заслужить внимание. Но он не идиот. И знает правила этой игры.       — Могу составить компанию такой красотке? — звучит мягко, почти вкрадчиво Туркин.       — Сомневаюсь, — наконец бросает она в ответ, не поворачивая головы.       Голос у нее низкий, с легкой хрипотцой, как будто она только что проснулась или много курила. И тут же на ее губах появляется та самая едва заметная, дразнящая ухмылка. Интриганка. Охотница, которая сама выбирает, кому позволить себя «поймать». Это уже интереснее. «Ага, сомневается она», — думает Валера, внутренне усмехаясь. — «Играет, сучка. Ну что ж, поиграем». Его это только раззадоривает. Он любит сложности, добиваться своего.       — А ты не сомневайся, — он чуть наклоняется к ней, вторгаясь в личное пространство девушки, но не переходя черту. — Как зовут тебя, прелесть?       Только теперь она медленно поворачивает голову к Валере. Ее взгляд встречается с его. Глаза у нее оказываются неожиданно светлыми на фоне темных волос — то ли серые, то ли светло-зеленые, как лесной орех, с коричневым ободком вокруг радужки. В них пляшут озорные искорки и какая-то глубоко запрятанная усталость. Она смотрит на него внимательно, оценивающе, без страха и заискивания.       — Инга, — произносит она отчетливо, ее губы слегка растягиваются в улыбке, которая может означать что угодно.       — Валера, — представляется в ответ Турбо, чуть кивая. Валера ловит ее взгляд и удерживает его. — Любишь покрутить рулетку, Инга? — спрашивает Турбо, и в его голосе слышится легкий насмешливый оттенок. Он откидывается на спинку стула. Взгляд снова скользит по девчонке, задерживаясь на изгибе ее губ, когда она потягивает коктейль. Он думает, что она сама как рулетка — никогда не знаешь, что выпадет, но азарт притягивает.       — Не видела тебя здесь раньше, Валера, — Инга игнорирует его вопрос с такой же легкостью, с какой отпивает из бокала. Она сама задает тему, пытается вести, быть главной. — Первый раз в этом скромном заведении?       — Типа того, — Валера чуть дергает головой, не желая вдаваться в подробности. Он не любит, когда его «читают». «Хитрая», — думает он. — «Сразу пытается взять быка за рога». Валера не привык, чтобы женщина так открыто вела игру. — А ты здесь, я смотрю, частая гостья? Может, расскажешь что-то интересное? Просветишь новичка.       Инга несдержанно прыскает смешком, который тут же прячет, зажав губами тонкую соломинку. Она смотрит на него так, будто он сказал какую-то очевидную глупость.       — Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, какие здесь люди собираются и чего они хотят от этого места, — она отнимает губы от соломинки, и на них остается влажный блеск. Ее взгляд становится серьезнее, почти пронзительным. — Ты ведь такой же, Валера. Пришел не в шахматы играть.       «Проницательная или просто циничная до мозга костей», — мелькает у Валеры. Его это не злит, скорее забавляет. Он ценит прямых людей, даже если их прямота граничит с дерзостью.       — Как и ты, — он усмехается. Валера наклоняется ближе к Инге, понижая голос до интимного шепота, так, чтобы его слова были слышны только ей сквозь гул казино и тихую музыку, льющуюся из динамиков. — Так что все эти кошки-мышки ни к чему. Я тебя насквозь вижу, прелесть.       Он замечает, что ее бокал почти пуст. Одним коротким властным щелчком пальцев подзывает бармена. Тот, как хорошо обученная собака, тут же материализуется, кивает и без лишних слов убирает пустой бокал Инги. Через минуту перед ней уже стоит свежий, такой же ярко-синий напиток, с запотевшими стенками и вишенкой на краю. Валера делает это небрежно, как само собой разумеющееся. Инга смотрит на новый коктейль, потом переводит взгляд на Валеру. Ее губы кривятся в ядовитой, но странно притягательной усмешке. Она медленно откидывает рукой прядь, упавшую на лицо, обнажая тонкую линию шеи и мочку уха с маленькой серебряной сережкой. Движение неторопливое, почти театральное.       — Ого, — тянет она с сарказмом, но в глубине глаз пляшут какие-то новые, опасные огоньки. — Да я тебе теперь, оказывается, должна, Валера. И что же ты ждешь за такую щедрость? — она делает паузу. — Отсосать тебе в туалете? Или, может, предпочитаешь классику — раком в тачке? Не стесняйся, озвучь чек.       Слова Инги, грубые и шокирующие, повисают в воздухе между ними. Но Валера лишь чуть заметно приподнимает бровь. Эта девка не так проста. Она не просто набивает цену, она бросает вызов, проверяет его на прочность, пытается сбить с толку своей откровенностью. И, черт возьми, это заводит Туркина еще сильнее. Валера ожидал игры, флирта, может быть, даже легкой стервозности, но такой откровенной, почти вульгарной прямоты — нет.       — Пока начнем с номера телефона, — он чуть приподнимает уголки губ, создавая подобие улыбки. Он делает еще один глоток виски. — На сегодня у меня уже есть некоторые планы, неотложные дела, а вот завтра, прелесть, я абсолютно свободен. Для тебя.       — А я нет, — пожимает плечами Инга. Она лениво постукивает по краю бокала.       «Играет», — думает Валера, но уже без прежней уверенности, что легко ее раскусит. Эта Инга оказывается сложнее, чем кажется на первый взгляд.       — Набиваешь себе цену. Понимаю, классика жанра. Но повторюсь, со мной это делать совершенно бесполезно. Я не из тех, кто будет бегать и уговаривать. Да и ты… — он внимательно смотрит на нее, на утонченные черты, на дорогую, хоть и простую, ткань платья. — Ты ведь не похожа на тех раскрашенных матрешек, что стайками сидят во втором зале, готовые на все за пару купюр. Зачем нам это все? Эти детские игры.       — А что надо? — фыркает Инга. Она резко поворачивает к нему голову. — Сразу согласиться на секс и позволить первому встречному мужику, хоть и с толстым кошельком в кармане, отыметь меня, как последнюю шлюху? Я себя не на помойке нашла, Валера.       Туркин едва сдерживается, чтобы не съязвить в ответ. Вместо этого он медленно, демонстративно допивает остатки виски, ставит пустой бокал на стойку. Пауза затягивается.       — Конечно, — соглашается он в итоге, и его голос звучит на удивление мягко, почти примирительно. Он решает сменить тактику. — Ты права. Приличная девушка заслуживает хороших ухаживаний. Ужин в ресторане, само собой. Чтобы мы могли поговорить, узнать друг друга получше.       Инга смотрит на него несколько секунд. Она словно взвешивает его слова, пытаясь угадать, где подвох. Потом, без единого слова, открывает свою маленькую изящную сумочку, достает оттуда тонкую дорогую ручку и, взяв со стойки чистую бумажную салфетку, быстро, почти небрежно чиркает на ней несколько цифр. Инга протягивает ее Валере.       Он берет ее, чувствуя тонкий, едва уловимый аромат ее духов, оставшийся на бумаге. Подписывает ниже: «Прелесть Инга».       В тот самый момент, когда Валера убирает салфетку с заветным номером во внутренний карман пальто, краем глаза он замечает движение. Из-за массивной колонны, увитой искусственным плющом, появляется фигура. Мужчина лет пятидесяти в кричаще-дорогом бордовом костюме, который, кажется, на размер больше, чем нужно, и оттого слегка пузырится на плечах. Валера сразу узнает в нем Германа Рудольфовича, директора и хозяина этого злачного места. Слухи о нем ходят разные, но одно известно точно — мужик скользкий и не любит делиться.       За спиной Германа, как три молчаливые тени, следуют его личные телохранители. Здоровенные бугаи в одинаковых черных костюмах, с каменными лицами и бычьими шеями, их пустые глаза внимательно сканируют пространство. Они двигаются слаженно. Валера инстинктивно оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что его парни на месте. Они сидят за столиком неподалеку, делая вид, что пьют пиво, но их напряженные позы и взгляды говорят о полной боевой готовности. Удовлетворенно кивнув самому себе, Валера решительно шагает навстречу Герману, намеренно перегораживая ему дорогу. Салфетка с номером Инги приятно греет грудь, но сейчас на повестке дня дело поважнее.       Герман — мужчина невысокого роста, заметно ниже Валеры. Его редеющие волосы открывают блестящую залысину на макушке, а лоб изрезан глубокими морщинами. Маленькие, близко посаженные глазки бегают, оценивая Валеру с явным неудовольствием. Тонкие влажные губы поджаты. От него пахнет дорогим одеколоном и чем-то еще, неуловимо неприятным, как застоявшийся табачный дым.       — Поговорим? — голос Туркина звучит спокойно. Он останавливает Германа Рудольфовича, преграждая ему путь, как шлагбаум. Охранники тут же напрягаются, их руки незаметно опускаются к внутренним карманам пиджаков.       — Мы знакомы? — Герман удивленно приподнимает тонкие, выщипанные брови. Его голос слегка дребезжит, выдавая раздражение от такой наглой остановки. Он окидывает Валеру оценивающим взглядом.              — Сейчас будем, — Валера чуть ухмыляется. — Валера Турбо. Универсам. Слыхал? — он деловито тянет слова, смакуя эффект. — Думаю, да, — самодовольно добавляет он, видя, как лицо Германа меняется. Удивление уступает настороженности, а в глубине бегающих глазок появляется едва заметный страх.       Герман нервно сглатывает, кадык дергается.       — Ну, допустим, слышал, — осторожно произносит он. — И что же вам от меня нужно, молодой человек? Если вы хотите поиграть, то кассы вон там. Или, может, у вас какие-то проблемы? Мы всегда стараемся идти навстречу нашим… гостям.       — Проблемы? Проблемы, Герман Рудольфович, скоро могут начаться у вас, ведь такому уважаемому заведению, как ваше, нужна надежная «крыша», а у вас ее нет. Чтобы, знаете ли, никто посторонний не беспокоил, чтобы бизнес шел ровно, без сучка и задоринки, — он делает многозначительную паузу. — Перетереть надо кое-что по этому поводу. Деликатный вопрос, так сказать. Вы же понимаете, в наше неспокойное время безопасность — это главное.       Лицо Германа Рудольфовича вытягивается, бордовый оттенок его костюма вдруг начинает казаться бледнее его щек. Он жестом приглашает Туркина присесть за стол, и Валера не отказывается. Они сидят друг напротив друга.       — Крыша? Молодой человек, вы… вы о чем вообще? У меня своя служба безопасности, все легально и под контролем! — Герман пытается говорить твердо, но голос предательски дрожит. — Я плачу налоги, у меня все…       — Налоги — это вы государству платите, — жестко перебивает Валера. — А с нами будет другой разговор. Назовем это… абонентской платой за спокойствие. Чтобы ваше казино продолжало так же успешно работать и приносить вам доход. Чтобы случайные пожары не случались или там… налеты грабителей. Всякое ведь бывает, верно? А мы готовы взять на себя заботу о вашем процветании. За скромное вознаграждение, разумеется. Мы не жадные. Пока.       Герман Рудольфович заметно бледнеет. Он нервно прокашливается, пытаясь скрыть волнение, пальцы теребят дорогую, но безвкусную золотую печатку на мизинце. Охранники за его спиной застывают, как изваяния.       — Кхм… Возможно, молодой человек, вы хотите… э-э… отдыхать в моем заведении бесплатно? Как почетный гость? Скажем, каждые выходные, вы и ваши друзья. Я готов даже закрывать казино на спецобслуживание, только для вас, Валерий. Шампанское, лучшие девочки, любые игры — все за счет заведения. Мы найдем общий язык, я уверен. Но вот «крыша», как вы любезно выразились, нам, право слово, не нужна. У нас все, так сказать, схвачено. Свои люди, свои договоренности…       Валера слушает этот лепет с кривой усмешкой, его глаза холодно блестят. Он видит, как Герман пытается выкрутиться, предложить откуп, но при этом сохранить лицо и, главное, свои доходы в неприкосновенности. Наивный.       — Бесплатно отдыхать? — Турбо тихо смеется, и этот смех не предвещает ничего хорошего. — Герман Рудольфович, вы меня, кажется, не совсем правильно поняли. Мы не побирушки, чтобы нам подачки кидали. Мы сюда пришли не за бесплатной выпивкой и девочками. Мы пришли по-серьезному поговорить, о бизнесе. О вашем бизнесе и о нашем интересе в нем, — Валера придвигается ближе, и Герман инстинктивно отстраняется, упираясь в спинку кресла. — Понимаете какое дело, Герман Рудольфович, — продолжает Валера, его голос становится тише, но от этого только более угрожающим, — город меняется. Старые порядки уходят в прошлое. А свято место, как известно, пусто не бывает. И мы готовы занять это место. Чтобы у вас тут все было чинно-благородно. Чтобы клиенты ходили, денежки несли, и никто их не пугал.       — Да я же говорю, у меня все… — начинает Герман, но Валера его резко обрывает:       — Все у вас было до сегодняшнего дня, — отрезает Турбо, его взгляд становится ледяным. — А теперь все может очень быстро измениться. Не в лучшую для вас сторону. Вот представьте, приходит к вам завтра налоговая с внеплановой проверкой. Или пожар вдруг ночью из-за проводки. Или, не дай Бог, какие-нибудь отморозки врываются посреди ночи, выносят кассу, а охрана ваша, такая бравая, вдруг оказывается… ну, скажем, не эффективной. Неприятно, правда? А всего этого можно избежать. За небольшую, повторяю, очень скромную ежемесячную плату.       Герман Рудольфович тяжело дышит, его лицо покрывается испариной. Он смотрит на Валеру с откровенным страхом.       — Но… Но это же… Это же рэкет! — почти шепотом выдавливает он из себя.       — Рэкет — некрасивое слово, Герман Рудольфович, — Валера качает головой. — Мы предпочитаем называть это «обеспечением безопасности и стабильности». Вы же хотите, чтобы ваш бизнес процветал? Чтобы вы спали спокойно? Вот мы вам это и предлагаем.       — Мне… Мне нужно подумать, — лепечет Герман, его взгляд бегает по сторонам, словно ища спасения. — Это слишком… неожиданно. Мне нужно время.       — Время? — Валера снова усмехается, но теперь в его усмешке нет и тени веселья. — Времени у вас как раз и нет. Мы не любим ждать. И не любим, когда нам отказывают. Решение нужно принимать здесь и сейчас. Либо вы соглашаетесь на наши условия и мы становимся добрыми партнерами, либо… — он делает многозначительную паузу, обводя взглядом роскошный интерьер казино, — эта «лавочка» может очень скоро прикрыться. И никакая ваша хваленая охрана, — он кивает на застывших телохранителей, — вас не спасет. Они ребята крепкие, но против лома, знаете ли, нет приема. А лом у нас найдется. Поверьте. Так что либо вы с нами по-хорошему и платите добровольно, либо мы возьмем свое силой. И тогда это будет уже совсем другая сумма и совсем другие условия. Выбирайте. Но быстро. Терпение у нас не железное.       — Вы загоняете меня в рабство! — восклицает Герман, он срывается на фальцет, а лицо багровеет от смеси страха и негодования. Пухлые руки взлетают в жесте отчаяния. — А его, между прочим, давно отменили в нашей стране! Так что идите вон отсюда! Пошли прочь! — он почти визжит, тыча пальцем в сторону выхода. — А если с моим заведением хоть что-то случится, я знаю, чье имя первым назвать в милиции! Вон! — последние слова он выкрикивает, и брызги слюны летят из его рта.       Валера не двигается с места, лишь его челюсти чуть заметно сжимаются. Он смотрит на бьющегося в истерике Германа с холодным презрением. Этот слизняк решил поиграть в героя? Ну-ну.       — Дмитрий! — рявкает Герман, и его голос эхом разносится по залу, привлекая испуганные взгляды немногих оставшихся посетителей и персонала, которые до этого старались не замечать назревающий конфликт.       Один из охранников, тот, что стоит слева от Германа, самый массивный из троицы, с лицом, напоминающим грубо вытесанный булыжник, реагирует мгновенно. Резкое, отточенное движение — и из-под пиджака, из-за спины, появляется ствол пистолета. Дуло, как холодный, безразличный глаз, смотрит четко в лоб Валере. Расстояние — всего метр. Палец Дмитрия уверенно лежит на спусковом крючке. Воздух в казино, кажется, застывает, становится вязким и тяжелым.       Туркин же даже не моргает. Его глаза по-прежнему впиваются в лицо перепуганного, но пытающегося хорохориться Германа. Однако периферийным зрением он замечает молниеносное движение за спинами охранников. Его пацаны не подводят. Как по команде, они срываются со своих мест и в то же мгновение оказываются позади ничего не подозревающей троицы телохранителей.       Переиграли.       Сутулый в итоге проворнее всех. Прежде чем Дмитрий или его коллеги успевают понять, что произошло, холодное дуло пистолета Сутулого с силой прижимается к затылку Дмитрия.       — Пушку на пол, живо, — рычит Илья прямо в ухо охраннику, и в его голосе нет и намека на колебание.       Дмитрий застывает, его глаза расширяются от шока и осознания ловушки. Другие два охранника только начинают поворачиваться, как Вахит и Вася Белогородцев уже держат их на мушке, отрезая пути к отступлению. Риналь прикрывает тыл.       Но в казино, где нервы натянуты до предела, а ставки высоки, оказывается достаточно одной искры, чтобы разгорелся пожар. Охранник Германа дергается в попытке достать пушку. В следующий момент грохот выстрела разрывает напряженную тишину, за ним другой, третий.       Начинается хаос.       Свет от хрустальных люстр дрожит. Зеркала, украшавшие стены, разлетаются на тысячи осколков, осыпая пол сверкающим дождем. Посетители с криками бросаются на колени, под столы, к выходам. Женщины визжат. Валера бросает взгляд к барной стойке, но Инги нет. Кто-то из охраны казино, не личной гвардии Германа, открывает беспорядочную стрельбу в сторону универсамовских. Валера инстинктивно пригибается, выхватывая свой ствол. Пуля со свистом пролетает там, где только что была его голова, и впивается в дорогую обивку. Он отвечает короткими, прицельными выстрелами в стрелявших. Илья и Вася ведут ответный огонь, прикрывая друг друга.       — Зима! — крик Радио тонет в грохоте выстрелов.       Валера резко оборачивается. Вахит стоит, прислонившись к стене, его лицо искажено болью, а рука прижата к животу, где на футболке быстро расплывается темное, влажное пятно.       — Уходим! — командует Валера, его голос перекрывает шум. — Прикройте Вахита! К машине!       Отступать приходится с боем. Сутулый и Рука отвечают огнем, не давая охране прижать их. Валера подхватывает обмякшего Вахита под руку, таща его к выходу. Радио, отстреливаясь, прикрывает их отход. Воздух наполняется запахом пороха, криками и звоном бьющегося стекла. Они вываливаются на улицу, как будто из самого ада. Валера рывком открывает дверь своей «бэхи», пацаны заталкивают стонущего Вахита на заднее сиденье. Сами прыгают следом. Двигатель взревывает, и машина с визгом срывается с места. В зеркале заднего вида Валера замечает, как из дверей казино выбегает несколько фигур, кто-то стреляет им вслед, но пули пролетают мимо. Главное — они вырвались. Но цена за эту дерзость оказалась высокой. Вахит тяжело дышит на заднем сиденье, и кровь продолжает сочиться сквозь пальцы, которыми он зажимает рану.

***

      Нервная дробь каблучка о холодный бетон лестничной площадки отмеряет тревожное ожидание. Света стоит перед дверью квартиры, где прошло ее детство, где каждый уголок дышит воспоминаниями. В автобусе, убаюкивающем размеренным гулом мотора, она не знала, зачем едет к матери, какой вопрос жаждет задать, какое утешение найти. Но слова Паши, подобно занозе, засели в голове, не давая покоя. Он прав, горько признает Соловьева, во многом, если не во всем. Но она — иная. Ей неведома покорность матери, непостижима жестокость отца. Мать — щит ребенка, нерушимая крепость. Но как Анастасия Федоровна может защитить дочь от бурь, если сама не в силах укрыться от гнева мужа? Этот противоречивый клубок чувств мучает Свету. Она желает понять, оправдать, но непроницаемая стена непонимания возвышается между ней и матерью, отделяя Свету от той, кто должна быть ближе всех.       В складках драпового пальто прячется ключ от родительского дома. Но вместо того, чтобы тихонько проникнуть в знакомые покои, Света жмет кнопку звонка, и резкий звук рассекает тишину, подобно осколку стекла. По другую сторону тотчас слышится легкий топот и звонкий, как серебряный колокольчик, голос матери: «Иду!». И вот Анастасия Федоровна предстает перед дочерью, распахнув дверь настежь. Светка, точно фарфоровая куколка, замирает на пороге. Лицо ее, нежное и бледное, как лепесток белой лилии, удивительно похоже на материнское — такую же мягкость и тихую печаль можно прочесть на нем. Сама же хозяйка дома в простом ситцевом платье, приобретенном некогда на шумном рынке у бойкой старушки-торговки.       — Звонок для гостей, — с легким укором произносит Анастасия Федоровна, отступая в сторону и пропуская дочь в коридор. — А это, между прочим, твоя квартира тоже, ключ-то у тебя зачем?       — Мало ли чем вы тут с отцом занимаетесь, не хотелось бы стать невольным свидетелем чего-нибудь, — дернув уголком губ и скинув сапоги у порога, в ответ бурчит Света.       Анастасия Федоровна щелкает замком входной двери.       — Отца нет, он на работе. Я как раз готовить закончила, проходи, — скрываясь на кухне, без лишних эмоций говорит женщина.       Кухню наполняет сладковатый аромат свежеиспеченных оладий, а из носика чайника невесомой вуалью поднимается струйка горячего пара. В банке уже настаивается чай. В квартире все дышит знакомым укладом, ничто не изменилось с тех пор, как Света покинула родительский дом: та же скатерть покрывает стол, а в гостиной все тот же плед прячет обивку дивана. Из магнитофона льется бархатный баритон неизвестного певца.       — Как твои дела, моя хорошая? — ставя перед дочерью тарелку с едой, спрашивает мама. — Как с Пашей? Не обижает?       — Все супер, — коротко отвечает Светка, воздерживаясь от подробностей. Она пришла сюда не для того, чтобы рассказывать матери об отношениях с Кащеем. — Лучше скажи, как ты?       Анастасия Федоровна опускается на стул напротив дочери. Плечи ссутулены, а в глазах плещатся усталость и какая-то застарелая печаль. Она пытается улыбнуться, но выходит едва заметно, как трещинка на старой фарфоровой чашке.       — Я в порядке, милая, — теребит край скатерти Анастасия Федоровна, избегая прямого взгляда Светы. — Мы с папой любим друг друга, просто… это сложный период, — запинается, подбирая правильные слова. — Такое бывает у людей, которые знают друг друга слишком долго…       Света смотрит на мать, и в ее взгляде смешиваются гнев, горечь и бессилие. Она видит темные круги под глазами Анастасии Федоровны, замечает, как тонкие пальцы матери нервно сжимают салфетку. Ее слова кажутся Свете абсурдными, жалкой попыткой оправдать то, чему нет оправдания.       — Чушь, — фыркает Света. Она чувствует, как внутри закипает раздражение. — Он бьет тебя. Это не сложный период, мам. Это уголовная статья.       Анастасия Федоровна вскидывает голову, и ее взгляд встречается со Светиным. В глазах на мгновение мелькает страх, он сменяется упрямством. Она плотно сжимает губы, пытаясь скрыть их предательскую дрожь, но Света все видит.       — Ты поймешь, когда станешь старше, — тихо, но твердо произносит женщина.       — Что я должна понять? — не унимается Света. Она наклоняется вперед, сжимая кулаки. — Что бить женщину — это нормально? Что это и есть та самая «любовь», о которой ты говоришь? Что это тот самый «сложный период», который нужно просто перетерпеть?!       Анастасия Федоровна молчит. Долго, напряженно, взвешивая каждое слово, которое вот-вот сорвется с ее языка. Тонкие брови сходятся на переносице, образуя жесткую, некрасивую складку. Лицо медленно наливается багровым румянцем — то ли от стыда, пробирающего до самых костей, то ли от подступающей, как прилив, слепой ярости. В маленькой кухне становится трудно дышать.       — Учить меня жизни решила? — голос женщины, еще мгновение назад тихий и виноватый, теперь звенит, как натянутая струна. В нем появляются металлические, незнакомые Свете нотки. — Сопли на носу еще не высохли, чтоб меня мордой в мои же ошибки тыкать! — с каждым словом ее голос становится громче, пронзительнее, холоднее, отсекая всякую возможность для сочувствия. Она смотрит на Свету сверху вниз, хотя и сидит. — Не смей. Слышишь? Не смей говорить со мной в подобном тоне! Гриша — твой отец. Как бы там ни было. Родителей, знаешь ли, не выбирают. И он, между прочим, пальцем тебя не тронул за все это время. А наши с ним отношения… Они тебя не касаются. Поняла меня?       Света в ступоре. В полном, оглушающем ахуе. Словно ее окатили ледяной водой. Мать… Ее мягкая, обычно такая понимающая, почти бессловесная мать никогда, ни разу в жизни, не говорила с ней таким тоном. Эта холодная, отчужденная женщина с горящими гневом глазами ей незнакома. Привычный образ нежной Анастасии Федоровны рассыпается на мелкие осколки, оставляя после себя пустоту и растерянность. Женщина резко, почти судорожно, подскакивает на ноги. Стул с тихим скрипом отъезжает назад. Она начинает метаться по кухне, от плиты к окну и обратно, подобно запертому в клетке зверька. Ее руки то сжимаются в кулаки, то бессильно повисают вдоль тела. Нервы, годами натянутые до предела, кажется, вот-вот лопнут. Света тоже подрывается, словно ее дергают за невидимую ниточку. Адреналин ударяет в голову. Она была бы не Светой, если бы сейчас промолчала, если бы позволила этому холодному, несправедливому тону себя задавить. Ярость вспыхивает мгновенно, затмевая растерянность.       — Ах так?! — голос дрожит, но уже не от страха, а от бушующего внутри пламени. — Если тебе так нравится, что какой-то вонючий мужик вытирает об тебя ноги, то пожалуйста! Наслаждайся! Только нехрен тогда на всю квартиру орать по ночам, чтоб он тебя не трогал! Мне это, блять, в кошмарах до сих пор снится, ясно?! Ненавижу! Слышишь?! Ненавижу вас обоих! — выкрикивает она, и слова эти, горькие и ядовитые, вылетают изо рта, обжигая горло. С размаху она бьет кулаком по кухонному столу. Посуда на нем жалобно звякает. Красная пелена застилает глаза, и в этом багровом мареве она видит только искаженное лицо матери.       — Дай Бог, чтоб Пашенька твой в жизни пальцем тебя не тронул, — мать почти выплевывает слова. — Но таких мужчин, доченька, не существует. Я, по крайней мере, таких не знаю, — она прыскает смешком, коротким, злым, лишенным всякого веселья.       А Свете нечего ответить. Горло словно сдавили ледяные тиски. Слова матери, как острые иглы, впиваются в самое больное место. Потому что она уже однажды стерпела. Стерпела удар, унижение. И тупая, ноющая боль от этого воспоминания вспыхивает с новой силой. Повторится ли это? Она не знает. Страх, липкий и холодный, сковывает изнутри, но она отчаянно пытается его скрыть, загнать поглубже.       — У меня, в отличие от тебя, хватило мозгов выбрать нормального мужика, — шипит Света в ответ, слова вылетают сдавленно, почти на выдохе. Это ложь, отчаянная попытка защититься, ударить в ответ, но голос предательски дрожит.       Воздух взрывается глухим, отвратительным звуком. Пощечина. Анастасия Федоровна бьет быстро, почти не целясь, но рука ее тяжела, а удар получается хлестким, как щелчок кнута. Время на мгновение замирает. На Светиной щеке мгновенно вспыхивает багровый след, пульсирующий огнем. Он горит, сияет унижением на фоне бледной кожи. В глазах девушки, широко распахнутых от шока и боли, застывают непролитые слезы — крупные блестящие капли обиды и предательства.       Анастасия Федоровна сама на секунду замирает, рука повисает в воздухе. В глазах мелькает что-то похожее на растерянность, даже испуг от собственной, вырвавшейся наружу жестокости. Но это длится лишь долю секунды. Она резко втягивает воздух, берет себя в руки, сжимая кулаки так, что костяшки белеют.       — Если бы у меня тогда был мозг, — голос ровный, почти безэмоциональный, и от этого он звучит еще страшнее, — то тебя бы сейчас просто не существовало.       Тишина, упавшая на кухню после этих слов, кажется оглушающей, вязкой, как смола. Она давит на уши, на грудь, мешая дышать.       — Возможно, это и было бы к лучшему? — Света отшатывается, прижимая ладонь к горящей щеке, где все еще пульсирует боль от пощечины. Выпаливает слова, каждое из которых — как осколок стекла. — Не была бы такой… такой жалкой! Не пришлось бы смотреть на это все!       — Заткнись, Светлана! — мать выпрямляется. Почти рычит. — Ты говоришь о том, чего совершенно не понимаешь! Я замуж выходила по любви, слышишь?! По огромной любви! Мы с твоим отцом… — она на мгновение запинается, подбирая слова и тут же находя их, и звучат они с фанатичной убежденностью. — Мы прикипели друг к другу намертво! Нас уже ничего не разобьет, никогда не разойдемся! Он такой, какой есть, да! И я его таким принимаю! Уйду я от него, и кому, скажи мне, кому от этого хорошо будет? Никому! — она делает шаг к Свете, ее глаза сверкают. — Пойми ты, дурочка, женщина — она хранительница домашнего очага. Наша святая обязанность! Если мы не будем беречь свою семью, свой дом, то все рассыплется, как карточный домик, при первом же дуновении ветра! Поняла меня? Или до тебя совсем не доходит?!       — Так что мне теперь, — Света заставляет себя смотреть матери прямо в глаза, хотя это и требует неимоверных усилий, — терпеть, если Паша будет меня избивать? Как ты терпишь? Жить вот так, как ты?       Анастасия Федоровна тяжело вздыхает, и в этом вздохе слышится вся усталость мира. Она смотрит куда-то мимо Светы, словно видит перед собой не дочь, а череду прожитых лет, полных унижений и самообмана.       — Бог терпел, — произносит она глухо, почти как заученную молитву, — и нам, женщинам, велел. Поняла? Это наш крест.       Света криво усмехается, в ее глазах, все еще влажных от непролитых слез, вспыхивает дерзкий, отчаянный огонек. Она вскидывает подбородок.       — Я атеистка, мама.       Анастасия Федоровна находит ответ мгновенно.       — Это пока, деточка. Пока, — она качает головой, словно заранее зная всю Светину судьбу. — Вырастешь — поймешь меня. Обязательно поймешь. И в Бога поверишь, куда ты денешься. По храмам будешь бегать, свечки ставить да лбом о пол биться, прощения за все свои грехи молодости вымаливать. Вот тогда и вспомнишь слова матери.       Света больше не выдерживает. Воздух в этой проклятой кухне становится ядовитым, он душит, обжигает легкие. Каждое слово матери, каждая ее гримаса, это самодовольное выражение «мудрости» на лице — все это ранит, режет по живому, без ножа. Сердце не просто горит — оно превращается в кровоточащий уголек, и боль от него расходится по всему телу мучительными волнами. Она пришла сюда с наивной, глупой надеждой поговорить, попытаться если не понять, то хотя бы принять позицию матери, найти хоть какую-то точку соприкосновения. Но все обернулось очередным кошмаром, еще одним доказательством того, что между ними — пропасть, заполненная непониманием, обидами. Теперь Света не то что говорить, она видеть Анастасию Федоровну не хочет. Само ее присутствие вызывает тошноту.       Руки мелко, противно трясутся. В голове — гул, как от роя разъяренных пчел; мысли, одна страшнее другой, путаются, жалят, не давая сосредоточиться. Сейчас у Светы только единственное всепоглощающее желание — закинуться горстью спасительных колес и провалиться в небытие. Лечь, почувствовать, как расслабляются ноги, как отключается перегруженный мозг, как исчезают эти мерзкие, липкие мысли, оставляя после себя блаженную пустоту.       — Заебала! — срывается с губ Светы грубое, отчаянное слово. Она больше не может, не хочет сдерживаться. Схватив сумку и наспех накинув куртку, она разворачивается и почти бежит к выходу из квартиры. Мать стоит посреди кухни, как изваяние, даже не пытается остановить дочь, не произносит ни слова. — Живите как хотите! — кричит Света уже из коридора. — Хоть на руках ходите, мне плевать! В жизни больше ноги моей здесь не будет! Подавитесь вы своей ублюдской «любовью»!       Хлопает входная дверь, отсекая девушку от этого ада. Света пулей вылетает из подъезда на улицу, где серый, промозглый день кажется почти спасением. Дрожащими пальцами она роется в сумке, нащупывает знакомую картонную коробочку. Нераспечатанная упаковка таблеток. Света рвет ее зубами, не заботясь об аккуратности. Белые, горькие кругляши высыпаются на ладонь. Не раздумывая, Света закидывает в рот всю пригоршню и с трудом, морщась, проглатывает их насухую. Таблетки царапают горло, оставляя во рту неприятный, едкий привкус. Горько, отвратительно, но в то же время так мучительно желанно. Предвкушение химического забвения уже начинает растекаться по венам призрачным теплом.

***

      Аня, сутулясь, сидит на холодных бетонных ступенях у черного хода, устало глядит на растущую луну, что висит на темном, усыпанном звездами небе. Девочка ног не чувствует от усталости, но старается держаться бодро. Ночь в больнице сегодня относительно спокойная. Из реанимации доносится монотонный, противный писк аппаратов, поддерживающих жизнь тяжелобольных, а из палат — негромкие сопения пациентов, погруженных в беспокойный сон. Из процедурной Аня выходила всего раз, чтобы поставить бабушке, лежащей в палате, обезболивающий укол. На посту дежурит Зинка — полная, без какого-либо медицинского образования сороколетняя женщина, которая больше времени тратит на сплетни по телефону и разгадывание кроссвордов, чем на выполнение своих обязанностей. Илья Макарович вынужден принимать на работу всех, кто согласен, потому что на одного устраивающегося приходится три увольняющихся. Кадровый голод — новая проблема конца десятилетия. В санитарной, на узкой неудобной кушетке, спит Толик — единственный парень-санитар на все отделение, на плечи которого ложится вся тяжелая и особо грязная работа: от чистки уток до доставки трупов в морг. Аня выбрала для себя хирургическое отделение, а люди отсюда уходят быстрее, чем из других — не все выдерживают постоянного напряжения, ночных дежурств и низкой зарплаты. Самым полным по персоналу, по иронии судьбы, является терапевтическое отделение, где пациенты, как правило, находятся меньше и не требуют экстренной помощи. Аня вздыхает, потирая уставшие глаза. Часы в коридоре показывают немного за полночь, уйти домой она сможет после шести утра, когда в день выйдет Оленька.       Пушкина глубоко затягивается сигаретой. Никотин на мгновение притупляет боль, наполняя легкие горьковатым дымом. Если бы ей кто-то еще в начале этого года сказал, что она пристрастится к этой пагубной привычке, она рассмеялась бы ему в лицо и покрутила пальцем у виска, считая курение слабостью. А теперь на деле каждое утро, перед работой, она автоматически заходит в ларек у остановки с ярко-красной, кричащей надписью «ТАБАК» и покупает пачку импортных сигарет. Аня выдыхает вверх, запрокинув голову к бесконечному звездному небу, ища в нем ответы на свои вопросы. Сигареты все меньше помогают справляться со стрессом, который, будто ледяная глыба, давит на хрупкие девичьи плечи, заставляя ее сгибаться под тяжестью жизненных проблем. Что с этим поделать? Аня не знает. Каждый следующий день похож на предыдущий как две капли воды: работа, больница, бессонные ночи, полные тревоги и смутных предчувствий. Ей страшно оглянуться на свое прошлое и столкнуться с воспоминаниями о человеке, чье имя она боится произносить даже мысленно, словно это какое-то запретное заклинание. Но, несмотря на это, ее неудержимо тянет к нему. Аня знает, что неосознанно всегда пытается узнать, как живет Валера, что с ним происходит, где он и с кем. Света с этим отлично справляется, постоянно подпитывая Аню информацией.       Аня докуривает сигарету «Мальборо» меньше чем за пару минут, нервно теребя окурок пальцами. Она продолжает сидеть на холодной бетонной ступеньке, погруженная в свои мысли, не замечая, как ночной холод пробирается под тонкую куртку. Тяжелый вздох срывается с губ, вылетая белым облачком пара в морозном воздухе. Нужно найти в себе силы, подняться на ноги и вернуться к работе, где ждут пациенты, нуждающиеся в ее помощи. С трудом преодолевая оцепенение, Аня встает, едва не потеряв равновесие от внезапного головокружения. Именно в этот момент она слышит нарастающий шум колес автомобиля где-то неподалеку. Звук становится все громче, и из-за угла здания с визгом шин поворачивает черная «бэха», фары которой разрезают ночную темноту. Машина гонит на бешеной скорости, будто в ней кто-то умирает. С пронзительным скрипом тормозов тачка останавливается в метре от Пушкиной. Задние двери распахиваются, и первыми из машины выскакивают два парня, в которых Аня, несмотря на полумрак, сразу узнает Илью и Риналя. Прошлое, которое она так старательно пытается забыть, настигает вновь спустя почти полгода, словно хищный зверь, выскочивший из засады. Руки у парней в крови, как и одежда, а глаза бешеные и испуганные. Они тяжело дышат, озираясь по сторонам. В воздухе повисает молчание, прерываемое только частым дыханием Ани и далеким шумом городской ночи.       — Там это… — пытается что-то выдавить из себя Риналь. Слова путаются, застревают в горле, и из него вырываются лишь невнятные звуки.       Илья, не говоря ни слова, распахивает заднюю дверь машины, и на землю, словно мешок с картошкой, чуть ли не вываливается Вахит. Он лежит в неестественной позе, весь покрытый потом, с большим алым пятном, расползающимся по белой майке. Его лицо посинело, губы судорожно подергиваются. Аня, несмотря на шок, сразу понимает, что произошло. Она видит перед собой человека, находящегося на грани. И уже не удивляется, когда дверь со стороны водителя открывается и из машины появляется Валера. Его взгляд встречается с Аниным, и на долю секунды в его глазах мелькает что-то похожее на отчаяние.       Аня, преодолевая оцепенение, прямо заявляет:       — Мы ментов обязаны вызывать при таком, — ее голос звучит холодно и отстраненно, она кивает в сторону Вахита, который из последних сил цепляется за Сутулого. — Если не хотите проблем, то вам лучше поискать кого-то другого. Частного врача.       — Ань, — говорит Валера, его голос хриплый, с нотками отчаяния. Он стоит, прислонившись к машине, даже не делая шага к ней навстречу, словно боясь спугнуть. — Никакого Айболита нет, кроме тебя. Если бы был, мы бы сейчас здесь не стояли, понимаешь?       — Ты оглох, что ли? — резко отвечает Пушкина, нахмурив брови и скрестив руки на груди. В ее голосе звучат раздражение и нескрываемая враждебность. — Вы только порог приемной переступите, как дежурная тут же доложит ментам, что в больницу приехали с огнестрелом. Вас тут же повяжут.       — Надо достать пулю, Пушкина, — с нажимом произносит Туркин. — Можешь хоть в тачке, похуй. Главное — достать.       Он смотрит на Аню с мольбой, понимая, что от ее решения зависит жизнь друга.       Аня недолго размышляет, лихорадочно соображая, что делать. Возможности действовать легально нет. Зинка, хоть и не блещет профессионализмом, тут же доложит ментам обо всем, а в процедурной нет даже подходящих обезболивающих, чтобы унять страшную тряску Вахита хоть на время. Зато есть морг, в котором сейчас никого. Решившись, она бросает:       — В морг его тащите, дверь за поворотом…       — Не-не… — вдруг подает слабый голос Зима, пытается возразить, но его тут же перебивает Аня:       — От потери крови подохнуть хочешь? Валяй. Это вы сюда прикатили, а не я к вам, — в глазах девушки мелькает холодный блеск. Она понимает, что рискует, но другого выхода нет. Время идет на секунды.       — Тащите его, — в приказном тоне командует Валера.       Сутулый и Радио, шустро переставляя ноги, утаскивают товарища по направлению к моргу. Аня резким движением швыряет окурок, который все это время сжимала между пальцев, под ноги. Валера неотрывно смотрит на нее, будто боясь, что она в любой момент может исчезнуть, раствориться в ночном воздухе, как призрак.       — Давно не виделись, — первым произносит Туркин. Он пытается преодолеть неловкое молчание, которое виснет между ними, но слова кажутся пустыми и бессмысленными.       Аня в эту игру играть не намерена. Она не хочет вспоминать прошлое, не хочет возвращаться к тому, что до сих пор причиняет ей столько боли.       — Я за обезболивающим и инструментом, а ты лучше иди к другу, — отвечает она холодно и отстраненно, избегая его взгляда. Она старается звучать как судья, что вынесла приговор, не оставляя никакой надежды на снисхождение.       — Давай поговорим, Ань, — просит, почти умоляет Валера. Он делает шаг к ней, протягивая руку, но тут же останавливается, не решаясь прикоснуться.       Аня же ничего не отвечает. Только бросает на него быстрый, ледяной взгляд через плечо и скрывается за тяжелой железной дверью.