Verhör

15:12 Весь день меня гнобило одно воспоминание – о ней, о той жидовке. Каждый раз, когда я закрывал глаза, ее образ вставал передо мной, словно тень, от которой не удается избавиться. В ней было что-то пугающее – не ее равнодушие, а то, как она могла пробудить во мне чувства, которые я считал извращенными. В этом мире, где жестокость стала нормой, я чувствовал себя предателем. После нашей встречи мною было принято решение пойти пообедать (с утра я был занят и не успел позавтракать). Обед был сытным, но к моменту, когда я отложил вилку, во рту осталась горечь, не имеющая отношения к пище. Воспоминания небрежно начали оплывать перед моими глазами. Я никак не мог успокоить самого себя: я вспоминал отца, вспоминал его любовницу, вспоминал мою несчастную мать, вспоминал лица солдат, которые, мужественно сражаясь, падали на землю, словно подкошенные. Я стиснул зубы, но внутреннее напряжение росло. Внезапно меня пополнила волна чего-то до жути неприятного. Я бросился к окну, но прежде чем успел отдойти, меня вырвало. Содержимое обеда, смешанное с горечью противных мыслей, разлетелось по полу, а мои глаза предательски заслезились. Я тяжело опустился на пол, пытаясь приглушить дрожь в коленях. Мне хотелось убежать. Убежать от своих обязанностей и проблем, убежать от чувства долга и любви к Родине. Но я не мог. Я понимал, что избегание всего происходящего не принесет облегчения; напротив, такие моменты только усугубляют состояние. Я медленно поднялся, вытер слезы, собираясь с силами, а после откашлялся, вернулся к столу и налил себе воды. Питьё помогало легче взглянуть на собственные терзания. Я стал думать о ее взгляде — холодном, но таком цепляющем. Это притяжение меня мучило. Варианты переплетались в уме, и я понимал: необходимо найти ответ. *** 19:35 Я сидел в своем кабинете, погруженный в бесконечную бумажную работу. Часы тянулись в тишине, ручка скрипела по бумаге, а за окном слышались отголоски разговоров моих солдат. Каждый отчет, каждая подпись казались мне рутинной необходимостью. Я решил сделать паузу. Иногда мне казалось, что мне целых сто лет. Уж настолько утомлялась моя туманная душенька. Шнапс ждал меня в закоулке моего маленького пристанища (так порой выражались мои солдаты), спрятанный среди книг и архивов. Я встал, подошел к заветному шкафчику, ловко открыл небольшую бутылку, этикетка которой облезла от времени (а возможно и из-за моих ручонок), сел за стол и налил напиток в стеклянный стакан. Золотистая жидкость мягко сияла в тусклом свете лампы. Я дозволил себе забыть о стычках и склоках, о постоянной борьбе за выживание. В этот момент я хотел быть только здесь, среди пыльных томов и мрачных секретов. Я поднял стакан к губам, и тепло обдало меня. Закрыл глаз. Я вытянул ноги и облокотился на спинку стула, чувствуя, как каждая клетка моего тела расслабляется. В тот момент не существовало ни обязательств, ни тревог — только я и миг умиротворения. Шнапс продолжал разогревать душу, позволяя мне с легкостью отпустить все лишнее, погрузившись в собственные мысли, пока время, как преданный слуга, медленно текло мимо.  Вдруг послышался стук в дверь кабинета, и я встрепенулся. Передо мной появился солдат, который привел ко мне на допрос еврейку. Она выглядела очень спокойно, словно обыденная встреча, а не моменты, когда жизни и судьбы решаются в нескольких вопросах. Я ощутил легкое смятение, но постарался не выдать своего состояния. — Добрый вечер, герр! — Добрый, — ответил я, а после откашлялся. — Мы сделали все так, как вы и сказали.  — Спасибо. А теперь оставь нас. Солдат кивнул, четко отдал мне честь, а после удалился. Я смотрел на нее, пытаясь уловить хоть какие-то знаки тревоги, но она оставалась невозмутимой. Я взял паузу, чтобы организовать мысли, осознать, что сейчас происходит. Алкоголь давал о себе знать. — Чего встала? — я стукнул пальцами по столу, а после отвел взгляд на стул, стоящий напротив меня. — Присядь. Девушка уселась на стул, скрестив руки на груди, и продолжала смотреть на меня с непроницаемым выражением лица. — Ты на самом деле не понимаешь, как ты выглядишь? — произнесла она, и в её голосе не было ни капли страха. Я почувствовал, как меня наполняет неконтролируемая злость. — Это не твое дело, — ответил я, подбирая слова, словно они были пулями, и не знал, куда их направить. И почему вдруг я решил, что должен ей что-либо противопоставить? Это алкоголь? Со мной что-то не так? Я начинал — Выглядишь отвратительно. Ты на себя в зеркало вообще смотрел? Рожа поплывшая. Раздражает. Мерзавка. Мне не оставалось ничего, кроме как огрызнуться в ответ. — Я не люблю повторяться. Говорю же, это не твоё жидовское дело. Сиди смирно, пока я не решил достать ствол и не пристрелил тебя прямо здесь и прямо сейчас. И почему ты, грязная жидиха, обращаешься ко мне на «ты»? Я лгал. Я нагло лгал не только ей, но и самому себе. Я не пристрелил бы ее. Она еще нужна мне. На секунду мне показалось, будто передо мной сидела не просто девушка, а соперник, и это меня злило. Я сглотнул, сделал глубокий вдох, решил, что пора переходить к делу. — Я полгаю, что ты прекрасно понимаешь, для чего ты здесь. Как тебя зовут? — спросил я, стараясь не проявить ни малейшей эмоции. — Сильвия.  На моем столе лежал пустой лист, я пододвинул его к себе и решил записывать все, что узнаю о ней. — И сколько тебе лет, Сильвия? —продолжил я, пытаясь сохранить спокойствие, несмотря на растущее раздражение от ее самоуверенности. — Двадцать пять, — без тени сомнения ответила она, словно думала, что каждый её ответ будет восприниматься как вызов. Я хмыкнул и вскинул бровь. Чиркнул на листе. Сильвия выглядела младше своего возраста. Она лишь пожала плечами.  — Выглядишь слишком самоуверенно… Понимаешь ли ты, Сильвия, что я могу убить тебя, если захочу? Еврейка лишь усмехнулась, ее губы слегка скорчились в ухмылке. Она явно не верила в мои слова. — Возможно, — ответила девушка, — но ты явно недооценил меня. Люди, как и ситуации, могут быть не теми, кем кажутся. Я положил ручку на стол, ощущая, как напряжение в воздухе стало осязаемым, превращаясь в нечто большее, чем просто исходящий от нас диалог. — Ага, так я и поверил. Уже забыла, как я прострелил колено твоему дружку? Попалась! Прищурилась, как дурочка, собиралась дать отпор. Но гаденькая ухмылка сползла с моего лица, как только в её глазах я заметил искорку вызова. Нечисть.  — Ты не знаешь ни меня, ни моих друзей, — произнесла она с холодным спокойствием. — И это твоя ошибка. Ты полагаешь, что можешь управлять ситуацией, но жизнь часто устраивает сюрпризы. — Расскажешь, — еле заметно усмехнулся я. — Может, стоит пересмотреть свои позиции? Ты здесь не для того, чтобы плести интриги.  — А может, ты просто боишься, что я знаю что-то большее, чем ты можешь себе представить?  Я крепко сжал кулак, чувствуя, как струи раздражения пробираются по спине. Алкоголь все еще давал о себе знать. Обычно я не такой разговорчивый. Сильвия, с её откровенной наглостью, просто вышла за все границы. Она умело играла с огнем, и меня это злило. Я всегда любил держать людей в страхе, а жидиха, казалось, находила в этом удовольствие. — Звучит как блеф. Мне не о чем переживать. Знаешь… На самом деле, я мог бы просто расстрелять тебя или заставить мучаться и умирать от голода, как это делают с другими, но я этого не сделаю. Я сегодня добрый. Я наслаждался зрелищем, увидев, как линия между уверенностью и удивлением размылась на её лице. Она легонько улыбнулась и отвела взгляд. Этот восторг и странное отталкивающее ощущение смешивались, создав странный коктейль в моем сердце. Я оказался за пределами всего мне привычного.  Und nur eines wurde plötzlich klar: Ich kann nicht gleichgültig bleiben¹. — Очень любезно с твоей стороны, герр. — Может и так. Но не думай, что я просто так возьму и отстану от тебя. Во мне все еще горит желание поиздеваться над тобой. Ты, как никак, одна из тех Jude. С вами иначе нельзя. Ох, о чем это я? Ах, точно! Мне бы хотелось отныне видеть тебя с собой почаще. Её брови сдвинулись, а губы сжались в тонкую линию. Именно это и было моим намерением — заставить её испытывать каждое мгновение этот острый дискомфорт, что успел испытать я за время пребывания с ней в одной комнате.  — Что? — Что слышала. Я прекрасно знаю, что тебе будет противно находиться с человеком, который не испытывает какого-либо сострадания к твоему грязному народу. Так ведь проще: ты либо взвоешь от несчастья, либо покончишь сама с собой. С вами только так и обращайся. Сильвия вздохнула, пытаясь собраться с мыслями, но я уже видел, как её планы о сопротивлении начали рушиться. Я приподнял бровь, стараясь скрыть лёгкую улыбку, и посмотрел на неё с ожиданием. Всё ещё молчала. Та девушка отныне была моей, причем даже если сейчас она не могла в это поверить. Ее молчание лишь подогревало мой азарт. Я постучал пальцами по столу, изобразив задумчивость. — Ну, знаешь, Сильвия, ты ведь могла бы стать отличной домработницей для меня. У меня всегда есть множество дел, которые требуют выполнения… А у меня нет времени, ибо я все занят тем, что решаю, что делать с твоими друзьями-жидами, находящимися тут. Это не так уж и легко. Она мгновенно подняла голову. Её ярость и удивление можно было читать в глазах.  — Я не буду твоей домработницей, — резко ответила она, сжав губы.  Мне начинало это нравится. У нас теперь 1:1. Неприятная истина, что наши жизни теперь переплетены, должна была ее мучить. Мне хотелось продолжать дразнить ее.  — Неужели? Ты же прекрасно знаешь, что у меня много хлопот, и мне нужен кто-то, чтобы заполнить эти пробелы. Я идеальный работодатель. Завтраком буду баловать, и вечерним чаем тоже не обижу. Это ведь куда лучше, чем быть жестоко убитой в свои двадцать пять. — Ты не сможешь заставить меня это сделать, — сказала она наконец.  — Не стоит быть такой упрямой, Сильвия, — бросил я, подмигнув ей. — Я просто заставлю тебя почувствовать, что быть моей домработницей — это не так уж и плохо.  Она отвернулась, но я заметил, как ее плечи слегка дрогнули, когда та увидела, что я встал из-за стола и решил подойти к ней ближе.  — А если я скажу, что предпочитаю свободу, а не нахождение в твоих четырех фашистских стенах? — ответила она, стараясь казаться уверенной.  — Это всего лишь вопрос времени, Сильвия. — Я наклонился чуть ближе, позволяя голосу стать почти шепотом. — Тем более, я здесь главный. Уже не предпочитаешь.  — Ты действительно думаешь, что сможешь меня запугать? — наконец спросила девушка, но уже без прежней дерзости. — Запугать? Нет, — сказал я. — Я просто собираюсь показать тебе, что иногда стоит отказаться от упрямства.  Схватив её за волосы, я мягко потянул её вперед, и она внезапно оказалась ближе, чем когда-либо. Она попыталась вырваться, но я лишь крепче сжал её волосы, заставляя её занять более удобное для меня положение. Ей пришлось согнуться, ибо она была на голову выше меня (странно, раньше я почему-то не придал этому значения). Её дыхание участилось, и я мог видеть, как страх и гнев переплетались в её глазах. Внутри меня пылало странное чувство: мне было гадко от самого себя, ведь я должен был взять и убить ее за непослушание еще тогда, когда она решила взять и огрызнуться в первый раз, но я предпочел играть с ней до последнего. Я редко испытываю подобное. — Сильвия, — продолжил я, видя, как её губы мерзко дрожат от гнева, — ты всё ещё не понимаешь? Ты можешь сопротивляться, но это только усугубит ситуацию. Напомню: я вовсе не нуждаюсь в твоём согласии, чтобы сделать то, что считаю необходимым.  Сильвия, хоть и стиснута в неволе, остаётся в своей стойкости. Одной рукой я ловко открыл дверь, выволок ее, а после нащупал в кармане штанов ключ, быстренько запер кабинет и пошел прямо по коридору вместе с ней. Уголком глаза я заметил, как проходящие мимо товарищи по службе останавливаются, чтобы посмотреть на нас, но, похоже, их удивление меня не трогало. Я знал, что этот момент принадлежит только нам двоим. Стук моих каблуков в пространстве отзывался громче, чем ожидалось. Я чувствовал, как её азарт постепенно угасает, уступая место безразличию. Это мне и нужно было. Девушка стиснула зубы, но я заметил, как её глаза медленно начали смягчаться. Моя рука сжимала её локоны, тянула вперёд, и ей не оставалось ничего иного, как ковылять за мной. Сильвия бросала надменные взгляды через плечо, но я лишь настаивал: «Лучше будь послушнее, ты же знаешь, как это бывает».  У меня в голове мелькали мысли о том, что это какое-то безумие, но я не мог остановиться. Вскоре двери коридора распахнулись, и мы вышли на улицу. Die kalte Luft ließ meine Wangen erfrieren².