Zieh sie aus, zieh sie aus!

15.02.1943 00:15 «Снимай» В полумраке моей комнаты её черты лица казались прорисованными с особой тщательностью — радости в них не было, только раздражение. Моя утеха. Сильвия аккуратно тянула за шнурки, старательно избегая случайного столкновения с шершавой поверхностью ботинок. Они были не просто предметом одежды, они были символом моей власти, моего статуса, и я всегда относился к ним с особым трепетом. Но в тот момент, когда моя евреечка коснулась их своими руками, я почувствовал, как моя гордость и самоуважение начали медленно умирать. Господин П. перевёл дыхание — ощущение было странным, почти интимным. Мне нравилось, как капельки пота стекали по ее загорелому лбу. Это было дико — ощущать, как нечто столь простое становится объектом моего наслаждения. Она стянула первый ботинок, и я услышал, как он с глухим стуком упал на пол. Я почувствовал, как у меня сжалось сердце. Девушка вновь медленно наклонилась, чтобы снять второй, и я продолжал чутко наблюдать за её движениями — каждое из них было проникнуто моим уязвимым, почти болезненным удовольствием. Мне хотелось визжать от радости. Где-то глубоко внутри я был очень недоволен моей новой и совершенно странной обсессией, но сейчас мне (измученному и пьяному дураку) было вовсе не до этого. Сильвия подняла голову, и наши взгляды встретились. В её глазах не было ни угрозы, ни страха, ярко светилось только непонимание. Иудейка медленно встала и, взглянув на меня с лёгкой усмешкой, сказала: «Что дальше, командир?» Я не знал, что сказать. В воздухе повисло напряжение, и секунды тянулись, как часы. Я чувствовал себя полным идиотом, добровольно ставшим пленником своих собственных желаний. Но её вопрос задел меня за живое. Что дальше? Мне было неясно, но единственное, в чем я был уверен, так это в том, что отныне командирушка хотел, чтобы Сильвия зависела от него, чтобы её радость, страхи и желания были связаны лишь с ним. Хочу застрелиться! Я все еще не понимал, с чем это ненавистное и совершенно внезапное чувство связано. С ее народом? С отсутствием женщин в моей жизни? С моими неудовлетворенностями?  «Снимай ещё», — наконец вымолвил я, будто это было единственным, что имело смысл. Хочу застрелиться! Вот дуралей! Рот Сильвии приоткрылся в удивлении, дуреха молча протестовала. Протянул ей свои ладони, облаченные в бордовые перчатки. Мерзкие пястья гладко струились в приглушенном свету.  Я, кстати, господа читатели, всегда был падок на женские руки — это была моя слабость, моя тихая одержимость. Почти всегда охватывает повсеместная дрожь, когда вижу их — такие чарующие и миленькие длани, словно созданные для того, чтоб трепетно играть с моим вожделением. Ваш командир был пленен этими кистями, способными наделять простые жесты особым значением. С детства мне не давали покоя девичьи ноготки и пальчики, порой переливающиеся на свету, как драгоценные камни. Ваш уважаемый герр часто представлял, как они могут погладить, обнять, обласкать его всего. Из раза в раз товарищ П. наблюдал, как шелковистая кожа обвивается вокруг предметов, как пальцы стремительно пляшут вверх и вниз, вырисовывая невидимые линии, которые то и дело ведут меня в глубины эротических снов. Ручки были для меня олицетворением женственности, притяжением, затмевшим разум. Хочу сжимать их своими жадными изрезанными лапами, хочу, чтобы они задрожали от моих прикосновений! Меня пугает эта болезнь, которая заполонила мою душу. Я не хочу быть извращенцем, но как же сложно контролировать свою натуру. Я мечтаю о ладонях, которые прикоснутся ко мне, оставляя отметины на теле и уме. Хочу застрелиться! Какое проклятие! Мысленно рисую их в своих грязных фантазиях и каждый раз с ужасом осознаю, что эта страсть затягивает меня дальше и дальше, и вот, возврата уже наверняка нет! Ах, дорогие господа, какой же я гадкий! Я вновь опустил глаз на её жидовские рученьки, которые, как мне вдруг показалось, были созданы для того, чтобы касаться и обнажать. Она нехотя наклонилась, и я почувствовал, как её дыхание стало теплее, наполняя пространство между нами. Вязкий ком в горле плавно толкался вниз по моему телу и остановился в районе живота. Меня тошнит? «Сними их», — снова повторил я, а привычный строгий и чуть гнусавый тон голоса стал тихим и дрожащим шёпотом, который, казалось, был готов раствориться в воздухе. Сильвия, недовольно колеблясь и хмыкая, все-таки взяла себя в руки. Её пальцы коснулись бордовой ткани, и я ощутил, как по коже пробежала дрожь, когда моя девочка начала медленно скользить по запястьям. Герр придержал дыхание, наблюдал, как загорелые пальцы небрежно обхватили мои и резко стянули перчатку. Затем вторую. Руки, теперь обнаженные, потеряли привычную защиту и открылись для прикосновений. Die Handschuhe landeten auf dem Boden¹. — Поаккуратней, бестолочь! Они, между прочим, стоят уйму денег! Они из натуральной кожи!  Мне было охота разорваться. Я очень сильно их любил! — Не вопи. Мне и без того тут не очень-то и приятно находиться, не хватало еще и твоих девчачьих визгов. — Сильвия закатила глаза и хмыкнула, без особых усилий в очередной раз выудив из меня раздражененное «Ах!», а затем осмотрела комнату во второй раз. Я, заметив искорку любопытства в ее взгляде, решил над ней подтрунить, чтоб не позволяла себе больше баловства.  — Ты, кстати, не задумывалась, где будешь спать? — вскинул бровь и повел взгляд на пол. Моей очаровательной пташке хотелось упорхнуть. Видать дошло, чего я там задумал.  Не совсем помню, чем все кончилось (помню только то, что обошлось достаточно прилично), но на следующее утро, к моему туманному удивлению, девушка (она, кстати, проснулась раньше меня и оглядывала меня снизу вверх гнусным пустоватым взглядом) была привязана руками к бруснявым ножкам кровати. Wie peinlich und liebenswert². 06:35 — Доброе утро, одноглазый. — Утро не может быть добрым, если просыпаешься рядом с кем-то, в ком течет подобная твоей кровь.  Хочу застрелиться! Какое безумие!