Unsinn

«Как тебя зовут хоть?» И я сказал. И мы разговорились. И спросонья стало тепло. А потом она подставила мне подножку, и я упал.  Слова, как острые иглы, пронизывали моё сознание, растекаясь по нему, подобно ядовитому зелью, все больше насыщая каждый уголок бессонных размышлений. Я бродил по коридорам своей тоски, где прозрачные видения всё ярче плясали на краю сознания, как хрупкие огоньки на ветру, дразня меня своей неустойчивостью. В круговерти смятений, мысли начинали путаться в мрачный клубок. Бессмысленые образы проносились мимо, завуалированные яркими огнями и звуками, что вызывали во мне острое отчуждение. Я чувствовал, как реальность, ранее казавшаяся прочной и ясной, начала расплываться в мутных оттенках, как вода, разбрызганная на солнечном свете. Каждый удар сердца, каждое соединение нейронов превращалось в нежный, но болезненный ритм, уносящий меня в бездну мрачных фантазий. Видения перемешивались, теряясь в непрерывном вихре: глаза (ныне моей) иудеечки, как два бездонных океана, манили меня, искушая утонуть в их глубине, но тут же ускользали, словно вспышка шустрой молнии, оставляя за собой лишь недоумение.  Постепенно мир вокруг меня терял стабильность. Оставив ее один на один с кружкой горячего чая и уйдя по делам, я слышал, как стены шептали, как треск старого дерева смешивался с музыкой, рождаемой в голове, и всё это звучало как призыв к чему-то ужасному. Я искал её в отражениях, но вместо этого находил лишь призраков замирающих теней. Мои руки дрожали, когда я пытался схватить туманное воспоминание, скользящее между пальцами, равномерно превращающееся в кашецу безумия. «Забудь», — повторяло нечто, и я задрожал, отстраняясь от этого безобразия. Но как можно забыть, когда её мыльные фигуры, закутанные в неконтролируемую страсть, обычно возникали в моём сознании без предупреждения? Я сидел в тишине, окружённый пошарпанными стенами и кучей бумаг, и ощущал, как разум медленно плавает в мутности сожалений, как утопленник среди сокровищ, которым уже не суждено быть найденными. 18:26 Открываю дверь. Снимаю шинель и фуражку. Спрашиваю со входа, даже не поздоровавшись: — Ну, как ты провела время в моем отсутствии? — Никак.  Я хмыкнул и стянул с себя кожаные сапоги. Медленно протянул истощенную скукой тушу в свою комнату, увидел ее, лежащую на моем диване, затем перевел взгляд на кровать, — та была вся измятая. Одеяло скомкано, а подушка была в паре кудрявых волосинок. Неужели жидов не учили за собой убирать? Я клялся вам, дорогие читатели, и готов поклясться вновь: они — самый грязный и бесполезный народ, и это (я писал выше, Sehr geehrt) тому доказательство.  В Г. П. пробежала искра чего-то совершенно инородного. Даже дикого, я бы сказал. Меня одновременно будоражило, кололо, одновременно знобило и хватало чувство невыносимой неприязни. Ужасно. Мне хотелось оттаскать ее за волосы как в тот вечер, а после стукнуть лбом (для большего эффекта) об изголовье кровати раз десять. Но я не буду. Слишком устал. Может как-нибудь потом. Я вздохнул, провел рукой по чуть посдевшим на проборе волосам, подошел к кровати и молча начал все поправлять, пока та ехидно сидела на моем бархатном и удобном диване, закинув ножку на ножку. Сидела, она, кстати, босая. Что за мода? «Привыкай убираться. Не зря же я оставил тебя в живых, да?» Мечтаю о какой-нибудь катастрофе.