Oh, wie schrecklich!

Сегодня вечером я вызвал её к себе в кабинет. Повод был мелочный — пара капель воды, которые она оставила на столе в кухне, — но в этом не было необходимости. На самом деле, я просто искал возможность увидеть её снова. И я ненавижу себя за это. Когда она вошла, я заметил, как её шаги были уверенными, несмотря на то, что она знала, зачем её позвали. Она остановилась в дверях, вытирая руки о передник, и взглянула на меня так, будто мне следовало оправдываться перед ней, а не наоборот. — Почему вода осталась на столе? М? — начал я. Голос звучал холодно, сдержанно, но внутри я уже чувствовал, как кровь приливает к вискам. Сильвия чуть склонила голову набок, с видимой усталостью в глазах. — Ты специально меня вызвал, чтобы сказать это? Ты можешь уволить меня, а может даже и убить, если я так тебя раздражаю, — ответила девушка ровным тоном, и мне показалось, что я даже слышу нотки сарказма в её голосе. Я резко поднялся из-за стола, ударив ладонью по дереву. Рявкаю. Жуть. — Ты здесь не для того, чтобы спорить со мной! Ты здесь, чтобы работать и слушаться! Или тебе нравится испытывать моё терпение? Её взгляд не дрогнул. Грязная иудеечка смотрела прямо мне в глаза, и это раздражало меня сильнее всего. — Если я тебе так не угодна, зачем меня терпишь? Боишься остаться один? — произнесла она с ледяной насмешкой, от которой мои пальцы сжались в кулак. Гаденький командир подошёл ближе, так, чтобы между нами оставалось всего несколько шагов. Я видел, как она заметила это движение, но осталась на месте, ни на миллиметр не отступив. — Осторожнее с языком, — процедил я сквозь зубы. Я хотел увидеть в её глазах страх, покорность, хотя бы намёк на то, что она осознаёт свою слабость. Но вместо этого — только этот взгляд. Холодный, дерзкий, полный вызова. На миг я подумал, что могу сломать её одним ударом. Но вместо этого с силой сбросил бумаги со стола, которые разлетелись по полу. — Убирайся. Сейчас же. Котенок не двинулся с места, смотрел на меня ещё несколько секунд, прежде чем, молча развернувшись, выйти из кабинета. Её шаги всё ещё звучали так уверенно, что я хотел догнать её, заставить почувствовать мою власть. Но я остался стоять. Когда дверь за ней захлопнулась, я ударил вновь кулаком по столу (но чуть полегче, ладошка заболела). Я не знал, что меня больше выводило из себя: её поведение или то, что я чувствовал, глядя на неё. Наконец, я опустился на край стола, уставившись в пол. Её дерзость, её ледяное несоблюдение субординации! Ужас! Это должно было злить меня. Это и злило. Но, чёрт возьми, я чувствовал нечто большее. Не только гнев, не только раздражение. Я провёл рукой по лицу, пытаясь избавиться от этой мысли, но она не уходила. Я понял, что всё это — её упрямство, её вызов, её непреклонность — больше всего будоражило меня. Да как она осмелилась? Девушка, находящаяся полностью в моей власти, позволяет себе такое поведение. Должна была бы бояться, дрожать, умолять. Но нет. Она держится гордо, как будто я её ничем не могу сломить. И это разжигало во мне желание. Грязное, постыдное желание: я представляю, как она лежит подо мной, полностью беспомощная и безвольная. Кожа, и без того смугловатая, становится еще темнее от хлестких ударов ремня и кулака, краснеет. Холодный металл револьвера касается ее висков, по которым стекает пот, скул, сверкающих ссадинами. Хочу поиграть, вставить его меж розовых обкусанных то ли ей, то ли мною, губок. Толкаю дуло в глотку. Липкая слюна стекает из пасти. Моих тонких пальцев касаются капли слез и пота. Командир откидывает голову назад, когда слышится гулкий выстрел. Задыхается, сжимает свою помятую рубашку, на которой остались следы алой крови. Я жажду тебя. Грешно. Безрассудно. Эта жажда — пламя, разъедающее меня изнутри. Я хочу сорвать с тебя этот холодный облик, увидеть, как поддается мой строгий ангел, как дрожат твои губы от моего имени. О, моя птичка… Как я хочу, чтобы тебе было больно. Чтобы ты дрожала, чувствуя мой взгляд на своей коже, чтобы твое дыхание сбивалось, а пальцы сжимали воздух в беспомощной попытке спастись от меня. Я хочу видеть, как ты изгибаешься под тяжестью моего желания, как в твоих глазах смешиваются страх и предвкушение. Хочу, чтобы ты знала — тебе не скрыться, не убежать, ведь ты моя. Я бы учил тебя, моя радость, как методично и четко надо любить. Я хочу растянуть этот миг, впитывать каждый твой лепеток, наслаждаться тобой, пока ты не забудешь, где кончаешься ты и где начинаюсь я. Скажи мне, моя милая напасть… Ты хочешь, чтобы я сделал это? Я бы сжал твое горло так, чтобы ты ощущала мою власть каждой клеточкой. Чтобы каждое твое вдохновение зависело только от моей прихоти. Чтобы ты знала: ты принадлежишь мне — полностью, без остатка, без пути назад. Черная мерзость застегивает пуговицу на своих брюках, трясется, вытирает руки о салфетки, которые он бегло взял из ящика своего стола. Пытается откашляться, принять все как оно есть.  Господь, спаси меня. Или, что еще лучше, уничтожь.  Я ненавижу её за то, что она заставляет меня это чувствовать. И ненавижу себя за то, что не могу это остановить. Я должен был ударить её тогда. Должен был наказать.  Но я не смог. Ну, ладно.