Die sündhaften Hände

Прошло, наверное, недели две с моего последнего рассказа. Мы с Сильвией, казалось, начали жить душа в душу. Я привык к ней.  В тот вечер я сидел в своём кресле, держа в руках книгу, но смысл строк ускользал. Сильвия стояла за моей спиной — я слышал её дыхание. Потом её пальцы коснулись моего плеча. Она делала вид, что просто стряхивает пылинку с ткани, но задержалась на мгновение дольше, чем следовало бы. Я не сдвинулся. Пусть. Она уже не шарахалась от меня, как в первые недели (ну, как шарахалась, мне тогда причудилось, но в любом случае была посмелее, чем раньше). Её взгляд смягчился, голос стал тише. Иногда мне казалось, что в её глазах мелькает что-то, похожее на привязанность. Или мне хотелось так думать? Сильвия провела ладонью по моему плечу, едва ощутимо. Я знал, что это не благодарность, не долг — что-то другое. Не любовь, нет. Но уже не ненависть. Иногда, закрывая глаза, я вспоминал мелочи, на которые тогда не обращал внимания. Как однажды, вернувшись поздно вечером, я обнаружил на своём столе аккуратно оставленный ужин. Сильвия никогда не признавала, что это её рук дело, но тарелка всегда оказывалась тёплой, как будто она ждала меня до последнего. Или тот случай, когда я заснул в кресле и проснулся уже под пледом. Она не призналась, что это она укрыла меня, но я заметил, как она отводит взгляд, когда я провожу пальцами по краю одеяла. Она стала задавать вопросы, которые раньше казались ей неважными. Как долго длилась та война, о которой я рассказывал? Любил ли я раньше кого-то? Чем пахнет воздух в моём родном городе? Я видел, как она меняется. В её глазах больше не было ледяной отчуждённости. Теперь там было что-то другое — не покорность, нет, а будто бы невольная привычка думать обо мне. Заботиться. Искать мой взгляд и улыбаться, когда я был в духе. Сильвия привыкла ко мне так же, как я привык к ней. И, возможно, ей даже начинало казаться, что всё так и должно быть.  Я начал жадничать. Мне было мало её тихих шагов в доме, мало её рассеянных движений, когда она поправляла скатерть или заправляла за ухо выбившуюся прядь. Я хотел её внимания. Хотел, чтобы она говорила со мной не потому, что должна, а потому, что не может иначе. Я замечал, как девушка следит за тем, чтобы я не пропускал еду, как хмурится, если я задерживаюсь дольше обычного. Как её руки сжимают край рукава, когда я ухожу, а потом нервно его разглаживают, когда я возвращаюсь. Я видел её привязанность. И от этого становилось только хуже. Я хотел большего. И эта мысль не пугала меня. Она приносила странное, извращённое удовольствие. Сейчас Сильвия стояла за его креслом, едва касаясь пальцами плеч. Она думала, что если дать себе слишком много свободы, то осознает, что зашла дальше, чем собиралась. Её ладони двигались медленно, ощущая плотную ткань мундира, ощущая тепло его тела под ней. Командир не шевелился, не прерывал её — просто сидел, держа в руках книгу, которую, вероятно, уже не читал. Кудрявое солнце провело пальцами вдоль линии воротника, нащупало пуговицу и несмело расстегнуло её. Ещё одну. Ткань чуть разошлась, обнажая кожу на его шее. Она почувствовала, как он медленно втянул воздух, но не остановил её. Когда-то мысль о том, чтобы прикоснуться к нему первой, показалась бы ей немыслимой. Но теперь её пальцы двигались почти автоматически, то ли из привычки, то ли из чего-то ещё, чему она не хотела давать название. — Ты не читаешь, — сказала она. Я поднял взгляд от страницы, и на мгновение мне показалось, что сама тишина, ставшая между нами, теперь звучит громче любых слов. Сначала я подумал, что это и есть момент, когда мои нервы окончательно сдадутся, когда вся ее сущность будет разжевана и выброшена на свет.  — Я читаю, — произнёс я, сдерживая внутренний рёв. Я мог бы сказать что-то ещё, выговориться, но всё внутри меня будто сжималось, как удав, готовый задушить. Её присутствие не было просто физическим, оно проникало в меня, медленно, но верно!  Ах, эта маленькая ведьма, эта хитрая лисица! Ах, какой яд. Какой тонкий, безжалостный кинжал. Я повернул голову, чтобы увидеть её — прелестную, с глазами светящимися, с полуулыбкой, затаившейся на милом личике. Ах, какая негодяйка. Какое чудовище. — Тебе не скучно? — Оставь меня в покое. Я не привык к пустым развлечениям, — сказал я наконец, не поднимая глаз от книги. — А я — пустое развлечение? — Ты смеешь так говорить? — он грустно выдохнул. Она пожала плечами — так, будто всё происходящее её забавляло. Её пальцы, едва заметно, но несомненно, прошлись по моей шее — и тут же исчезли, будто это было случайно, будто ей вовсе не хотелось этим меня пытать. Я резко обернулся, ухватил её за запястье. Она не отдёрнула руку — только вскинула на меня свой мыльный взгляд, и я, пылая от бессильного гнева, вспыхивающего к ней, к себе, ко всей этой жестокой игре, внезапно щёлкнул её по лбу. — Проказница, — процедил я. Внезапный звук — глухой, почти оглушительный, разнёсся по комнате. Её тонкие пальцы с неожиданной решимостью захлопнули книгу, вырывая меня из усыпляющего, саморазрушающего транса. Я вздрогнул — не от страха, нет, а от наглости, от той чудовищной, почти детской бесстыдности, с которой она вторгалась в мой мир, как солнце, разрывающее облака, как нож, скользящий по натянутой коже. Я хотел резко обернуться, хотел сказать что-то резкое, едкое, унизительное, но не успел — её руки, быстрые, лёгкие, с жаром неугасимой проказы, вспорхнули к моим волосам. Ах, скверная девчонка. Ах, порочное создание! Она взъерошила их — грубо, беспечно, словно я был не командир, не хозяин, не человек даже, а всего лишь игрушка в её изящных, преступных руках. Я почувствовал, как она смеётся — тихо, где-то за моей спиной, но смех этот вибрировал в кончиках её пальцев, передавался моей коже, спускался по позвоночнику предательским, восхитительным холодком. Я устало вздохнул. Ах, какой это был вздох — полный истрёпанного достоинства, пустой угрозы, жалкого самоуважения. Я должен был оттолкнуть её, поставить на место, но… но её руки. О, эти проклятые, эти восхитительные руки! Я закрыл глаза. Не из-за слабости — нет, нет, никогда! Просто… так было легче. Легче не видеть её глаз, в которых плескался смех, легче не замечать той беспечности, с которой она вторгалась в моё личное пространство, разрушая его лёгким прикосновением. Её пальцы, лёгкие, подвижные, как у пианистки или воришки, снова погрузились в мои волосы, скользнули по вискам, чуть сжали, будто изучая форму моего черепа. Я позволил её пальцам играть со мной так, будто я был не властителем, не судьёй, а всего лишь куском глины в её ладонях. Ах, руки. Эти тонкие, быстрые руки. Я ненавидел их. Я обожал их.