Das Trugbild der Flucht

Он пробудился внезапно, как от толчка, хотя никто не касался его, никто не звал его, и в комнате царила безмятежная тишина. Но что-то было не так. Что-то тревожное, липкое, как призрачное эхо кошмара, тянулось за ним из сна, обволакивало его разум, словно густой туман, кричало во всей этой обманчивой неподвижности. Я не сразу понял, в чём дело. Всё вокруг оставалось на своих местах: полумрак, рассечённый узкими полосами ночного света, тяжёлые шторы, приглушающий аромат воска и бумаги, кресло, в котором он сидел, книга, всё ещё покоящаяся там, где её оставили. Но вот что изменилось — она. Сильвии не было. Я поднял голову, замер. Медленно, осторожно, будто боялся спугнуть свою догадку, герр скользнул взглядом по комнате, охватил каждую деталь, каждый угол, но её там не оказалось. Она исчезла. Исчезла! Эта мысль ударила его, как хлёсткая пощечина. Он вздрогнул, едва не выронив книгу, его пальцы, ещё секунду назад лениво поглаживавшие потёртое дерево, сжались в кулак. Как?! Как она посмела? Сначала лёгкое недоумение, затем раздражение, а после… после его охватила холодная, цепкая, обжигающая, как ледяной металл, ярость. Он позволил ей слишком многое. Слишком легко уступил. Она касалась его, она смеялась, она смотрела на него с этим проклятым, издевательским озорством. И он терпел. Он не только терпел — он пил этот яд капля за каплей, он позволял ему растекаться по венам, разъедать его волю. И вот его награда! Она сбежала. Бешенство, смутное, почти болезненное, всколыхнулось в нём. Он рывком встал с кресла, едва не опрокинув его. Я бежал. Бежал, что есть сил! Сломя голову! Что ж, если она думает, что может просто так исчезнуть, если считает, что он оставит это безнаказанным…  Но тут он увидел её. И замер. Мама! Тень от пламени свечи качнулась, словно от вздоха судьбы, и на мгновение высветила её лицо. Она спала. Там, в дальнем конце комнаты, на его постели, завернувшись в мягкие складки голубой сорочки, которая была соткана по его приказу, она лежала, раскинув руки, глубоко, безмятежно, бесстыдно доверчиво погружённая в сон. Командир не мог пошевелиться. Мгновение назад он был уверен, что обманут, предан, покинут. Он уже видел её бегущей в ночи, растворяющейся в темноте, исчезающей, оставляя его в собственной бессильной ярости. А она — она была здесь. Здесь, всего в нескольких шагах от него, брошенная на мягкие складки его постели, лёгкая, хрупкая, такая неподвластная себе самой в этом детском сне. И вот мой гнев рассыпался, как пепел. Господи, что же ты со мной делаешь? Я медленно опустился на колени перед кроватью. Я даже не обижался на то, что она так нагло заняла мое лежбище. Девчонка не проснулась. Дыхание её было ровным, мерным, а губы чуть приоткрылись, будто она собиралась что-то прошептать во сне. О, как я ненавидел этот рот, эти губы, этот тихий, ускользающий смех, этот голос, этот запах, эту коварную лёгкость её прикосновений. Как герр их любил. Её рука, изящная, едва различимая в бордовом полумраке, покоилась на краю постели, небрежно свесившись вниз, так близко, что он мог просто протянуть ладонь и взять её. И ваш командир взял. Сначала осторожно, будто боялся, что она растворится у него в пальцах, что исчезнет, как исчезала прежде в его мыслях. Затем крепче, жаднее, как будто хотел удержать её здесь, в этом мгновении, в этом сне. И тогда, не отдавая себе отчёта, не думая больше, не пытаясь сопротивляться, он поднёс её руку к губам и поцеловал. Тихо. Осторожно. Почти благоговейно. Сильвия не проснулась. Только во сне что-то уловила — его дыхание, его прикосновение, его присутствие — и вздохнула, тихо, сладко, с таким выражением, будто этот жест ей был привычен, будто он был предначертан судьбой. Как ты только посмела прийти в мой мир? Как ты только посмела остаться?  Я не мог остановиться. Её ладонь, лёгкая, тёплая, с тонкими пальцами, была как живая в моей лапище, и это само по себе казалось мне невыносимым. В ней билось дыхание её сна, безмятежного, сладкого, чуждого всему, что кипело во мне. Я смотрел на неё — на эту руку, что дразнила меня, терзала меня, что беззастенчиво покоилась в моей, не зная страха, не зная меры, что касалась моей плоти в странных фантазиях посреди рабочего дня.  И тогда я снова прикоснулся губами к её коже. Едва ощутимо — как последний порыв к той сдержанности, что я ещё мог бы сохранить, если бы захотел. Но я не хотел. Я продолжил. Целовал, медленно, с отчаянной нежностью, не властный над собой, опьянённый этим прикосновением. Я провёл губами по её запястью. Что за изящество, что за беззащитность в этой тонкой линии, в этом трепещущем, едва уловимом ритме её жизни под моей кожей! Я не сдержался. На этот раз я провёл языком по её ладони, едва касаясь, сжав её пальцы в своих. Горячий, влажный след остался там, где секунду назад были мои губы, и этот след принадлежал мне, был моей печатью, моим клеймом. Хвала небесам, она не проснулась. Я не мог уйти. Не мог даже подняться с колен, не мог разорвать этот момент, что держал меня крепче любых цепей. И всё же я поднялся. Медленно, нехотя, точно одержимый, и сел на край постели. Тени качнулись, заиграли на её лице, на изгибе её шеи, на губах, что во сне были приоткрыты, словно она собиралась что-то прошептать, но передумала. Ах, проказница. Даже в покое своём ты сводишь меня с ума. Я осторожно протянул руку и коснулся её волос. Скользнул по этим непокорным прядям, что так часто спадали ей на лицо, когда она наклонялась, когда смеялась, когда злилась. Мягкие, чуть спутанные, они казались живыми, двигались, и я снова ощутил этот невыносимый, нестерпимый жар в груди. Я наклонился ниже. Близко, ещё ближе. Вдохнул. Ах… Как пахли её волосы. Не резкими духами, не искусственными ароматами, а чем-то тёплым, родным. Чистота, свежесть, чуть уловимый привкус летнего солнца, которого она давно не видела. Я закрыл глаза, задержал дыхание, впитывая, проникаясь, подчиняясь. И тогда я осмелился на большее. Медленно, осторожно, будто проверяя сам себя, я опустил руку. Скользнул по мягкой ткани, по изгибу её тела, пока не почувствовал под ладонью тепло её бедра. Я замер. Её кожа, скрытая тонкой тканью, дышала под моей рукой. Я не знал, чего жду — чтобы она отстранилась даже во сне? Или, напротив, чтобы её тело доверчиво осталось в моей власти? Я сжал её ляшечку. Легко, осторожно, не желая разбудить, но желая почувствовать. Её ножка чуть дрогнула под моей ладонью, но она не проснулась. Только глубже вдохнула, слаще, будто Морфей её обнял крепче, и я, как безумец, как одержимый, ощутил, что улыбаюсь. Моя рука скользнула вверх, под ткань её сорочки. Ведьма встретила меня, живая, мягкая, дышащая. Я резвился, ощупывая этот запретный, опасный мир. Её тело, скрытое, спрятанное от меня столько дней, теперь покоилось под моей рукой. Я провёл выше. Чуть, едва, словно пробуя, словно дразня сам себя. Сильвия глубже вдохнула, заметно повела бедром, и я сжал губы, чувствуя, как этот незначительный, неосознанный жест лишает меня последних крох здравого смысла.  Нет. Этого было мало. Я чувствовал, как кровь гулко стучит в висках, как пальцы, всё ещё лежащие на ней, горят от жара, которого я не мог унять. Я уже не осознавал, в какой момент позволил себе больше. В какой момент сдался, пал, потерял остатки воли. Я уже не сидел — я был рядом, рядом с ней, вытянувшись на постели, касаясь её своим дыханием. Её бедро было так близко. Такое тёплое! Такое принадлежащее мне! Я склонился. Сначала нерешительно, затем смелее. Поцеловал. Губы нашли её кожу под сорочкой, мягкую, податливую. Чуть влажную от моего дыхания. Ах… Я не мог остановиться. Я прокладывал путь из поцелуев, медленно, смакуя, вдыхая её запах, запоминая вкус её кожи. А затем… затем язык коснулся её. Осторожно. Я провёл им чуть выше, по внутренней стороне бедра, туда, где было особенно тепло, особенно нежно. Её тело едва задрожало. Во сне ли? В ответ ли? Я отодвинул её ногу, ощущая, как её тело напряглось, как если бы оно инстинктивно понимало, что я был опасен. Волоски на её ногах (незначительные) начали приподниматься от лёгкого прикосновения воздуха. Это было так тонко, так деликатно, что я едва мог поверить своим глазам. Они словно отвечали на несуществующий ветер, который только я мог почувствовать — это было что-то отголоском её внутренней жизни, скрытого мира, недоступного для других. Но в этот момент, с каждым движением, я словно не просто удалял её с пути. Я устраивался посередине, не просто в физическом, но и в метафизическом смысле. И я задумался, лежа в этом положении, как если бы мне это позволило увидеть истину. Я оказался там, где не должен был быть, уткнувшись носом в самое сокровенное, в то, что скрывалось за её образом, за её молчанием. Это было не просто тело, не просто плоть, не то, что мир мог бы понять или осудить. Думаю, она была подобна Еве. Не в том смысле, что её тело было лишено всякой святости, как в начале мира, а в том, что её существование было актом вечного предательства, её кровь — злом, которое пришлось бы искупить. Но, несмотря на всё это, я ощущал в ней что-то иррациональное, не поддающееся даже самой жестокой логике. Убийственная жажда, которую я испытывал, была мучительна. Она была создана, как первородный грех, но также и как обетование чего-то другого, скрытого. Её взгляд был молчаливым разговором с другими богами, с теми, кто уже забывал о своём предназначении и теперь бродил по мировым просторам в поисках утраченной силы. Каждый её шорох был как отголосок того самого первого шага, сделанного Евою в Тимире, в Эдеме. Сильвия, как и она, была создана, чтобы быть живым воплощением древнего знания. Но моя евреечка, как и Ева, не могла убежать от своей сути, от того, что у неё было отнято, и от того, что ей не было позволено. И, как Ева, она была связана с тем Адамом (мной), хотя и не знала об этом. Адам был другом и врагом, первобытным союзником и исполнителем судьбы. Он, как и я, был частью её мира.  А боги, что смотрят на нас сверху, вероятно, смеялись в тот момент. Их глаза следили за тем, как я становился рабом той же страсти. Небеса, наблюдавшие за нами, готовились к каре — каре, что ниспошлётся всем, кто осмелится нарушить древний порядок. Но смех богов не был жестоким, он был полон печальной иронии, как у тех, кто знает, что падение неизбежно.