Ich liebe dieses Konzentrationslager!

Я помню этот лагерь не по цифрам и не по сводкам. Я помню его по утреннему ветру, который тянулся сквозь колючую проволоку, как ленивый зверь, по запаху пыли, перемешанной с чем-то неуловимо сладковатым — не то сгоревшей тканью, не то волосами. Лагерь дышал, был живым существом: он вздыхал вместе с нами, когда прибывал новый эшелон, и замирал, когда приходилось наказывать за вялость. И в этом ритме, где шаг совпадал с окриком, а тишина — с выстрелом, я обретал не власть даже, нет, а ясность. Прозрачную, чистую, как натянутый нерв. Судите, если хотите, но я знал, что делаю. Утром — доклады, строй, приказы. Днём — проверки, инспекции, наблюдения за работой крематория, за тем, как дисциплина сочится из глаз капо, как по венам лагеря пульсирует страх. Вечером — отчёт, сигара, иногда стакан шнапса. Меня не тронула дрожь при первом расстреле. Скорее, я испытал отвращение не к действию, а к неумелости. Всё делалось с заминкой, с лишними криками. Уж если делать — то делать без шума, без лишней сцены. Чисто, быстро, спокойно. Я верил в порядок. Порядок — это не добро и не зло, это просто единственная система, удерживающая человека от распада. И лагерь был машиной порядка. Мы не разрушали — мы сортировали. Мы не убивали — мы освобождали от ненужного. Я видел заключённых не как людей, но как явление, массу, порой изнурительно жалкую, порой вызывающе упрямую, порой даже красивую, но никогда не равную. Они не были моими. Я не ощущал в себе ни гнева, ни любви. Я был, скорее, зеркалом, отражающим всё, что в них было чрезмерным, опасным, неуклюжим. И потому я не стыдился того, что делал. Я лишь выполнял закон природы, предельно безэмоциональной и точной, в которой слабый уступает место сильному, а сильный — порядку. Да, здесь работали печи. Да, здесь дымили трубы, и порой дым был чуть темнее, чем обычно. Но ведь даже в этом было что-то поэтическое. Природа не отворачивается от костра — она вдыхает его. Я не был поэтом, но я умел видеть красоту в последовательности. Умел различить в мрачных ритмах лагеря нечто величественное — как органный аккорд, звучащий в пустом соборе. Раньше для меня было не место мучений — это было место работы. Жёсткой, хрупкой, необходимой. Место, где каждый шаг отзывался эхом в веках. Я не искал сочувствия. Я знал: если бы я не был я, был бы кто-то другой. И, может быть, хуже. Менее точный. Менее верный делу. Менее… умелый. Лагерь остался во мне, как гравировка. Я мог бы забыть лица, но я не забыл бы гул прожектора, скрип ворот, влажную тяжесть утреннего тумана. Всё это — не воспоминания, а факты. Всё это — не история, а опыт. А опыт, если он по-настоящему ценен, не нуждается в оправдании. Наверное, дорогой читатель, ты уже успел соскучиться. Предлагаю посплетничать, так будет веселее: некоторые офицеры, как это бывало с самыми неустойчивыми, не стеснялись возвращаться к прошлому — как к старой игрушке, припавшей пылью на верхней полке памяти. Им нужно было что-то неживое, что-то, напоминающее о женщине, но не являющееся ею. Они искали в бараках, в очередях на воду, в колоннах — искали себе кукол, еврейских девиц, чьи тела были лишь тенью былого, чуть красивее обезьяньих, с угасшими глазами, с тонкими губами, с руками, обтянутыми сухожилиями. Я смотрел на них с безмолвным отвращением. И не к пленным — к своим же. К тем, кто позволял себе слабость. В этом была нелепая сентиментальность. Слом в конструкции. Тысячи раз я повторял себе: женщина в лагере — это только остаток формы, но не содержания. Это дым без огня. Копоть на стекле. Их невозможно желать, их можно только сортировать. И всё-таки с некоторых пор я всё чаще замечал в себе то самое нелепое: не желание, нет — сомнение. Сомнение, вызванное одной-единственной фигурой, чьё имя я теперь знал наизусть, будто оно было выгравировано на внутренней стороне черепа. Сильвия. Она не была «красивее обезьяны» — она вообще не укладывалась ни в одну из прежних категорий. Ни в «грязь», ни в «унизительность», ни в «жалость». С нею невозможно было обобщать. Она слишком точно была собой. И именно это в ней раздражало больше всего. Мы уже были близки, настолько, насколько пока что позволяла ткань происходящего. Она знала, как я пью чай. Я знал, как она морщит нос, когда слышит немецкую речь. Я позволял ей говорить свободно, хоть и не всегда отвечал. Иногда она могла усмехнуться — и я ловил себя на том, что в эту улыбку хочется смотреть. Влюбленно, что ли? Как смотрят на трещину в гладкой стене, появившуюся без причины. Раньше я не признавался себе ни в чём. Даже мысленно. Но с того самого дня, как она появилась в дверях, обернувшись через плечо, как бы случайно — я стал хуже спать. Чуточку чаще курить. Больше говорить. А если говорить, то о том, что вошло в мой дом — не просто женщина. А причина. Чем больше я наблюдал её, чем больше сталкивался с её взглядом, тем чаще я ловил себя на мысли, что сам становлюсь тем, чем так долго презирал. Когда-то я смотрел на этих офицеров, позволявших себе разврат с пленницами, как на мразь, как на горькую блядь, как на тех, кто был поглощён инстинктами (смею напомнить, что у нас — Homo Sapiens Sapiens, их нет). В их поступках не было ничего возвышенного, никакой исключительности. Они стали частью той самой грязи, которую я изучал с отвращением, с благородным, почти научным интересом. Но теперь всё менялось. И не в том смысле, что я сам тоже вступил в эту грязь. Нет. Я просто стал её частью. Теперь я пытался не чувствовать стыда, не чувствовать сожаления. Скорее, я чувствовал — не облегчение, а странное принятие. Я стал частью той тени, которую сам же и вырастил в своём сознании. Мы все — эти чудовища, эти угрюмые, расчётливые фигуры, одержимые своей целью. Я был одним из них. Я стал животным. Беспокойным, охотящимся, ползущим в ночи, не зная, зачем. Всё чаще я ловил себя на том, что… мечтал. И эти мечты уже не были отголоском её взгляда. Нет. Они пришли ко мне сами. Я начал ощущать её присутствие в пустых минутах. В сумерках. В промежутках между заполняемыми бумагами. Я начал чувствовать, как накапливается желание. Это было странно, как если бы сам воздух начинал пульсировать. Я пытался отогнать эти мысли, но с каждым новым днем они становились настойчивее, агрессивнее, живыми, ползущими ко мне через стены, как ядовитые змеи. Иногда мне казалось, что я могу снова стать тем, кем был. Я мог бы стать выше этого. Я мог бы снова быть холодным, расчётливым, остаться пустым, пустой оболочкой, которая несёт в себе только смысл и ничего более. Но на самом деле, я понимал, что уже не смогу. Я был этим животным, этим существом, которое не может противостоять. Я уже начал мечтать о том, чтобы быть с ней. Но не как раньше — не в роли того, кто выживает, а в роли того, кто умирает, сгорая в огне. Я не знал, что с этим делать. Я не знал, что с собой. Как я мог быть таким слабым, таким беспомощным? Но эти мысли, они всё-таки продолжали набирать силу, каждый раз, когда я видел её. Сильвия становилась для меня неизбежностью. Не как женщиной. Нет. Она становилась идеей. Сущностью. Мечтой. И в этом её силуэте, в этом нечётком контуре я начинал видеть то, что раньше казалось недостижимым, бесполезным и даже отвратительным. Моя Сильвия! Голубка! Изящные линии её тела — они были не просто грациозными изгибами. Они были как птичьи крылья, сложенные в полет, как странное, трогательное чудо. Я смотрел на неё и не мог отделаться от мысли, что эти изгибы были полными, они не были суетными, не были излишними. Это были формы, которые не претендовали на совершенство, а в этом было своё притягательное очарование.  Я не знал, когда я начал замечать её колени. Они были столь странными — слегка избитыми, покрытыми следами времени, как если бы они хранили все беды, все падения, все испытания её тела. Они были не красивыми, нет. Они были живыми. Это был не изыск, это было нечто более интимное, более простое. Эти колени были следами её жизни, её борьбы, её выносливости. Они напоминали мне что-то слабое, беззащитное, но в то же время — живое и противостоящее всему. Эти колени, потертые, порой порезанные, — казались вовсе не уродливой частью её тела. Я долгое время считал, что в женщине нет ничего по-настоящему святого. Что тело её — инструмент, временами красивый, временами удобный, но, по сути, второстепенный. Я не допускал в себе ни восторга, ни трепета. И уж тем более — не позволял себе задумываться о таких вещах, как грудь. Это казалось пошлым, приземлённым, излишне мягким для человека моего склада. Но теперь… теперь я знал её. Я видел, как она поправляла ворот платья, как откидывала прядь волос с плеча, — и всё это вдруг приобретало вес. В ней было нечто недоступное грубому взгляду. И когда я думал о её теле, о её груди — я думал не как мужчина, а как существо, впервые осознавшее, что оно родилось. Женская грудь — разве не она была первым, что встречал в этом мире младенец? Разве не к ней тянутся руки беззащитного, слепого от крика и света существа? В ней не было только желания. В ней было начало. Пища, утешение, тепло. Этот мягкий курсив — он всегда был чем-то большим, чем плоть. Это был символ. Жест любви. Жест материнства, которого я толком и не знал. И, может быть, потому смотрел на неё, как на золотое обаяние, через запылённое стекло собственной испорченности. Я ловил себя на том, что думаю: это — дом. Это — спасение. И хотя я не был младенцем, хотя я был чудовищем, она оставалась в моём восприятии именно этим — живым доказательством того, что женщины были созданы не только для страдания, не только для использования, не только для подчинения. Нет! Женская грудь — это то, с чего начинается человек! Даже такой, как я. В ней было что-то от весеннего дерева — податливость, сок, трепет. Её смех, её движение, её грудь, скрытая, но не спрятанная — всё это начинало жить в моей памяти отдельно от неё самой. И порой, когда она облокачивалась на стол, вытягивая спину, мне казалось, что даже воздух вокруг неё слегка изгибается. Мне почему-то хотелось протянуть руку — не схватить, нет, — просто убедиться, что это всё правда, что это не сон, не причуда, не слабость. Был в ней какой-то странный комизм, почти детский, почти неприличный в своей невинности. Это умиляло меня. Удивляло. Забавляло до глупой мысли: а что, если прикоснуться? К упругим ланиточкам? Просто, как будто бы для проверки, как будто бы случайно. А иногда, когда она наклонялась ко мне слишком близко, когда её тело почти касалось моего, когда тень от её волос ложилась мне на плечо, — я чувствовал себя ребёнком, которому дали игрушку, но запретили дотронуться. Это было абсурдно. Глупо. Почти трогательно. Я, взрослый человек, сидел и представлял, как мог бы, небрежно, почти по-детски, чмокнуть её туда, где сердце бьётся громче всего.  Нет, не хочу. Хочу вот чего: просто взять и провести языком — медленно, мимо всякой морали, мимо всего, чему меня учили. Тёплое. Живое.  Ты знаешь, что тебе нельзя. Но чем больше ты знаешь, что нельзя, тем сильнее ты хочешь. Ты хочешь ткнуться туда лицом. Уткнуться — да. С головой. Утонуть в этом телесном бессмысленном рае. Поиграть, как котёнок играет с клубком. Пощекотать дыханием, куснуть. Лизнуть — и посмотреть, что будет. Потому что ты в аду. Потому что ты чудовище. Потому что у тебя больше нет человеческой жизни, осталась только клетка. А в клетке — запах женщины. Близость. То, что ты никогда не получишь. И потому хочешь. До колик. До дрожи. Я буду реветь, но постараюсь. Ты сидишь, и ткань брюк кажется наждачной бумагой. Слишком грубо. Слишком плотно. Будто кожа стала в сто раз чувствительнее. Сидишь прямо, как статуя, стараешься не двигаться, не дышать, не думать. Но она двигается. Сильвия живёт. Всё внутри тебя разлетается, как ластик в руках школьника, стирающего своё имя. И ты кашляешь. Сильно. Почти театрально. Чтобы заглушить всё остальное. Она поворачивает голову, и голос её лёгкий, почти насмешливый: — Простудился, что ли? Ты поднимаешь глаза. Силушка стоит у окна, щурится, греет ладони на остатке солнечного пятна, как будто не в лагере, а в доме бабушки. Как будто не ты — командир. Как будто ты никто. — Ага, — отвечаю. — Наверное, сквозняк.