Глава одиннадцатая. Шиповник и кольцо

      Домочадцы были поражены и обрадованы, увидев пришедшую в себя Агнессу. Вид у неё при этом был самый решительный. — Слава Богу, что ты вернулась к нам! —порывисто воскликнул Квазимодо. — Тебе стало лучше! — раздался голос её мучителя. Между тем молодая женщина выглядела намного лучше, чем себя чувствовала. —Долго я так пролежала? — Чуть больше месяца. — Да? — удивилась Агнесса. — Я думала, что сейчас уже лето. — В этом году шиповник расцвёл слишком рано, — неловко начал Клод. — Сиё растение так похоже на тебя. Красивое и одичавшее. — Лучше быть дикорастущим шиповником, чем розой, растущей за садовой оградой, — со значением произнесла молодая женщина. В этот момент к ней подбежала маленькая Урсула. — Мамочка, ты выздоровела? Я так рада. Мы с отцом всё это время молились о твоём исцелении. Эти простые и искренние слова ребёнка заставили мать пошатнуться. Голова кружилась, а в глазах было темно. Она почти не ощущала, как бывший любовник бережно обнял её за талию и усадил в кресло. — Зачем ты так рано встала с постели? — укоризненно прошептал мужчина. — Тебе ещё нужно окрепнуть, моя душа. — Я достаточно крепка, чтобы метнуть нож в твою бесстыжую глотку и не промахнуться, — шёпотом пригрозила Агнесса. Она не хотела пугать дочь. — И какое право ты имел говорить моей дочери правду? — С каких это пор отец не может принимать участие в воспитании своего ребёнка? — С тех самых пор, как он приказал отнять жизнь у своего другого ребёнка, — дрожащим голосом отозвалась Агнесса. — Вот в чём дело! — воскликнул собеседник. — Теперь я всё понимаю. Ты решила, что я могу причинить вред собственному ребёнку и для этого решила прикинуться мёртвой, чтобы я тебя не искал. Молодая женщина резко побледнела, придавленная этим новым обвинением. — Неужели ты считаешь меня способной на такую преднамеренную жестокость? Клянусь памятью матери, что я не понимаю о чём ты говоришь. — В самом деле? Тогда как ты объяснишь, что вот эту побрякушку какой-то нищий снял с твоего трупа? Агнесса замерла, как беспечная птичка — перед хитроумной и безжалостной змеёй. На ладони обвинителя поблёскивало полузабытое золотое украшение. — Я оставила это проклятое кольцо на трупе одного из тех безмозглых головорезов, которых ты нанял для самых благородных целей, — почти пропела плутовка. Клод долго смотрел на неё, словно хотел заглянуть в душу женщины, забравшей его сердце, а потом опустил голову, с трудом справляясь с душившим хохотом. Это оказалось почти непосильной задачей. — Мы почти как Пирам с Фисбой, — произнёс мужчина. — Насколько я помню, Пирам не смог жить после смерти возлюбленной и бросился на собственный меч. Но далеко не все влюблённые отличаются подобной верностью. Теперь я понимаю, почему ты считал себя вдовцом. — А ты так мечтала о моей смерти, что назвалась вдовой. — Об этом поговорим потом, — устало заявила Агнесса. Перстень казался ей неумолимой цепью, готовой вновь сомкнуться вокруг её тонкого пальчика и приковать к пришельцу. Но она больше не желала быть связанной с этим человеком. Весёлый голосок дочери отвлёк любящую мать от печальных мыслей. — Папа! Расскажи про Пирама и Фисбу. Это безобидное слово резануло молодую родительницу. Дженни почувствовала обиду, но не за себя, а за чудесного, доброго и заботливого Квазимодо, заменившего девочке отца. Как же забывчивы дети. Стоило явиться этому сладкоречивому и властному чужаку, как доверчивая девочка потянулась к нему. Этого ревнивая мать не могла допустить. Сама Агнесса росла безотцовщиной и полагала, что в этом нет ничего ужасного. Дик до недавнего времени воспитывался строгой и любящей бабушкой. У Кэт была только Мэри, которая жила ради сестры. Сам Клод с детства обходился без родительской ласки, поэтому и не научился любить по-настоящему. Эта мысль немного успокоила бывшую сожительницу сурового архидьякона. Некогда властный церковник упрекал плясунью в том, что матушка не дала ей должного воспитания. А сам привык раздавать приказы, либо подчиняться. Последнее у Клода выходило в разы хуже. Квазимодо, Пьер, Жеан и Арно были его подопечными. Только с Агнессой всё получалось по-иному. Своенравная и независимая девчонка не собиралась вписываться в эту схему. Тогда девушка и не пыталась понимать сурового, жадного до телесной ласки, а ещё более — до душевного тепла священнослужителя. Ей нравилось дразнить зверя, испытывать предел его терпения, а после великодушно позволять себя любить. Какой опустошённой дерзкая насмешница была во время их ссор и как была счастлива восстанавливать хрупкий мир. Порой это казалось весёлой и забавной игрой, но однажды зашло слишком далеко. Она слушала вполуха хорошо знакомую ей историю античных влюблённых. Клод заметно смягчал острые углы и страшные моменты, опасаясь расстроить или поразить ребёнка. Но любознательная девочка всё равно очень опечалилась. — Значит, вы тоже с мамой были в разлуке из-за такого вот… — Урсула хлопала большими тёмными глазами, пытаясь подобрать слово. — Недоразумения, — подсказал блудный отец, прожигая взглядом Квазимодо. Агнесса коварно улыбнулась. Теперь она повзрослела, изменилась и понимала многое. — Я понимаю, зачем ты пришёл, поп. — Я уже пять лет как мирянин. После твоей… Гм… твоего исчезновения я ездил в Рим и всеми правдами и неправдами умудрился получить аудиенцию у Папы Сикста. Он освободил меня от этого тяжкого бремени. Глаза Агнессы расширились, казалось, что ей не хватает воздуха. Колени молодой женщины дрожали, но когда Клод поймал тонкую руку и попытался вновь надеть на палец многострадальное кольцо, бывшая любовница что есть силы оттолкнула незадачливого жениха. — Нет, — твёрдо сказала непреклонная девица. Тихий и мелодичный голос бил больнее, чем удары хлыста. На надменном и суровом лице человека, привыкшего к безоговорочному подчинению, читалась самая настоящая растерянность, неподдельное разочарование, а в глазах было больше боли, чем у благородного оленя, затравленного гончими, не знающими снисхождения. Клод смотрел на неумолимую красавицу с мольбой. Следующие слова Агнесса произнесла уже чуть мягче: — Как я уже сказала, я понимаю, что привело тебя к моему порогу. Ты всё такой же, Клод, или, как теперь тебя зовут? — Артур ап Гвиллим, как легендарного валлийского короля. — Так это о тебе писала моя добрая подруга Елизавета Шор? Благородный разбойник, чтящий Святого Лаврентия. И подросший Арно с тобой… На краткий миг глаза молодой женщины засияли, а строгое и бледное, как снег, лицо преобразилось. То была всего лишь минутная вспышка радости, но Артур ответил такой же счастливой улыбкой. Будто и не было тех страшных для него и спокойных для неё лет. — Мне никогда не нравился король Артур, — медленно произнесла Дженни. — Бедная королева Гвиневера. Если бы не преданность Ланселота, то эту несчастную сожгли бы на костре. А король Артур преспокойно судил свою жену, которой клялся в любви и верности. Он не попытался заступиться за свою королеву. Ты же пошёл дальше. — Само собой. Теперь тебя тоже зовут Дженни. Только я, в отличие от пастуха, не буду колебаться. Я никуда тебя не отпущу. Если нужно будет, то на костёр взойдёт трепетный Ланселот, предавший своего благодетеля. Как ещё тебя удержать? Дженни вскочила, её глаза засверкали, замолкшая было ненависть ожила в её неистовом сердце. — Ты снова мне угрожаешь, кровопийца? — Угрожаю, — спокойно произнёс Артур, — ибо ты не оставляешь мне иного выбора. Я чувствовал себя, как дерево, пересохшее без живительной влаги. Как Прометей, у которой орёл ежедневно выклёвывал не печень, а сердце. Я считал тебя мёртвой. Я полагал, что достиг вершины своих страданий. Я перепробовал всё. Я напивался так, как не снилось Жеану и капитану де Шатоперу вместе взятым. Я убивал злодеев, подлецов, сводников и предателей. И каждый раз мысленно спрашивал тебя: «Довольна ли ты мною, моя Агнесса?». А потом я искал забвения в обществе самых красивых и весёлых женщин. Знаешь, как это произошло в первый раз? — Я не хочу об этом слушать, — беспомощно пролепетала Агнесса, но тут же пошла в наступление. — Тебе бы понравилось слушать, как я кувыркаюсь с первыми встречными? — Да, ты права. Так что ты предпочитаешь? Стать женой валлийского дворянина, который владеет несколькими манорами, мельницами, красильнями и сукновальнями. Одинокая, красивая и богатая женщина всегда является самой лакомой добычей для проходимцев разных мастей. Никакого позора и бесчестья внучке менестреля из Реймса не будет в этом брачном союзе. Конечно, принято считать, что брак и любовь похожи не больше, чем жаркое солнце и хладный златорогий месяц. Но обычно женщины подчиняются своим мужьям, я же предоставлю тебе полную свободу в браке. Как написано в одной дурацкой поэме: — Ибо хуже нет порока между мужьями, Чем в подчинении быть, когда господствовать должен. Пусть она с тобой во всем на свете согласна — Но до конца никогда не делись с ней своими делами: Чтобы, если потом заслужить ей придется побранку, То не могла бы она ни в чем тебе поперечить, И уваженье у вас и любовь осталась бы прежней. Молодая женщина не верила своим ушам. — И ты пойдёшь на это? — Конечно. Разве я не был добрым супругом ещё там в Париже? Разве у тебя было много поводов жаловаться на меня? — голос шантажиста сделался вкрадчивым. — Ещё Иисус Христос говорил: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». Если ты относишься ко мне по-доброму, то и мне незачем быть жестоким. Напротив, это претит моей натуре. Разве ты забыла, сколько раз я подставлял тебе вторую щёку? Не только в прямом смысле. Ты разбила моё сердце, сбежала при первом подозрении, нарушила клятву. Агнесса только сейчас догадалась беспомощно оглянуться назад. Они были одни в богатой обставленной комнате. Квазимодо догадался увести Урсулу, чтобы эти двое смогли спокойно побеседовать. Только музыканты и прекрасные дамы, вышитые на гобелене, наблюдали за этой необычной парой. Внезапно Агнесса поняла, что не может созерцать эту вышивку. Златокудрая дама и менестрель были так похожи на Шарля и Валери. Собственно, Агнесса вышивала своих знакомых на гобелене. Сбылась её мечта. Она создала свой шедевр. Клод тоже обратил внимание на гобелен. — Ты всё же помнила обо мне, не так ли? Он сразу заметил худое, усталое лицо римского императора. Голову венценосца венчал обруч, но, хорошо приглядевшись, можно было заметить, что это всего лишь венок из одуванчиков. — Я предпочитаю утратить память, — заметила Агнесса. С этими словами она сорвала гобелен со стены. — А будешь мне угрожать… Заверну твоё тощенькое тело в гобелен и пущу на корм рыбам. — Ты предпочитаешь, чтобы я снова стал безжалостным, как камень? Пусть так. В конце концов, некогда я спас этого Авессалома от костра. Когда-то Жеан сравнивал меня с царём Давидом, но кроткий монарх оплакивал недостойного бунтаря, которому дал жизнь. Самый страшный грех, когда сын поднимает оружие на отца. За это положена только геенна огненная. И не только в загробном мире. Я обладаю в Англии ещё большим влиянием, чем в Париже. Агнесса подавила в себе желание сотворить крестное знамение. Но насмешливый голос, произносящий столь ужасные слова пугал вышивальщицу больше, чем самый неистовый хохот. В волнении она сама схватила руки не знающего жалости феодала. — Опомнись, Клод. Ты же сам растил его с младенчества. Квазимодо был со мной, когда я рожала нашу дочь. Он заменил отца Урсуле. Слова испуганной женщины произвели обратный эффект. — Неблагодарный! Он отнял у меня не только любимую женщину, но и ребёнка. Но я добрее самаритянина, ибо готов простить вас обоих. Если же ты, Агнесса, примешь мои условия, наденешь кольцо на палец и станешь моей женой, то этот урод будет жить. В противном случае… — Ты отправишь его на костёр… — почти беззвучно произнесла бледная красавица. — Что же, всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Я знала, что никогда не смогу жить счастливо. Пришла пора платить за свои многочисленные грехи. Вот только… Я больше тебя не люблю. Ничуть не люблю. Скажу больше, я к тебе испытываю одно презрение. Ибо ненависть слишком сильное чувство для такого, как ты. Мою любовь не могло убить осознание того, что ты убил Анри. Мне было по большему счёту плевать на этого распутника. Это было просто поводом. Да, возможно, ты был прав, не пуская меня в Реймс. Там я вспомнила былое. Я просила на могиле матушки прощения за любовь к тебе. В тот день я видела, как насильник и развратник в сутане осудил на позор несчастную женщину. А с Жеана как с гуся вода. А через несколько часов я услышала историю Валери. Агнесса снова зашмыгала носом и сердито смахнула слёзы. — Она принадлежала епископу против воли. А в сердце хранила любовь к недостойному человеку. Ты не раз говорил, что Анри забавлялся моим сердцем. Но моё сердце молчало до того момента, как я обрела настоящую семью. Мне так казалось. Я не могу назвать точный момент, когда ты из моего врага стал тем, кого я любила вопреки долгу и предубеждению. Сейчас я даже завидую Валери. — Не говори так! — Она не узнала, какой мразью был её Шарль, до последнего верила ему, а я лишена и этого. Ты говорил, что твоё сердце выклевали птицы, а от моего сердца откусывали крошечные кусочки понемножку. Я потеряла всех, кого когда-либо любила. Со смертью Квазимодо у меня не останется ни одного человека, дорогого сердцу. Нашу дочь ты тоже у меня заберёшь рано или поздно. Ведь у тебя есть власть творить любые бесчинства. Сегодня ты сравнивал меня с шиповником, но когда я путешествовала по свету, то слышала легенду о девице, которую атаман разбойников похитил в день её свадьбы. Потом она сбежала от разбойника и обратилась в шиповник. Злой человек хотел сорвать цветок, но только поранился. Дева даже после смерти не простила своего мучителя. Я же в день рождения Урсулы простила тебе смерть матушки. Потому что теперь у меня самой появилась дочь. Я и назвала её в честь тебя. Когда-то у меня была подруга, которая так же беззаветно верила подлецу и погибла из-за этого. Я назвала козу в честь неё. Сейчас это больное и старое животное. В память о Валери мне остался только гобелен. После нашего расставания мне много раз снился кошмар. Ты отправлял меня на смерть, а Квазимодо спасал. Но в жизни чудовища оказываются ещё страшнее, чем в ночных кошмарах. Теперь мне предстоит спасти почти единственного родного человека ценой моей свободы. Надевай кольцо и будь ты проклят. Но Агнесса не почувствовала знакомого холода золота на своём пальце. Вместо этого побледневший шантажист снял с шеи ладанку и положил туда кольцо, предварительно приложившись к нему губами. Это был привычный жест для нераскаянного грешника. — Ты права, — бесцветно произнёс он. — Рабами рождаются. Прощай. Агнесса смотрела на удаляющуюся фигуру бывшего возлюбленного и не знала, чего больше в её душе торжества или сожаления. Что значит её свобода, когда слово «прощай» давит, точно надгробие? — Постой! Он медленно обернулся и с благоговением смотрел на молодую женщину, будто не веря своему счастью. — Теперь я верю… — одними губами прошептала Агнесса.