Глава 12. Возвращение 11 лет спустя

Вечер. Тихий, почти уютный. Роберт Сибирцев уехал по делам в другой город и должен был вернуться только завтра. Никита сидел на кухне с ноутбуком, готовился к зачёту. Вероника ушла домой час назад. Катя лежала в своей комнате, листала пинтерест и рассеянно гладила кота. В дверь позвонили. Никита взглянул на часы — половина девятого. Странно. Они никого не ждали. Владимир уехал вместе с отцом. Может, Вероника что-то забыла? Он подошёл к двери, глянул в глазок. И замер. Этого не могло быть. Он открыл дверь. На пороге стояла женщина. Высокая, худая, в дорогом пальто. Светлые волосы собраны в элегантный пучок. Глаза — огромные, голубые, кукольные. Точь-в-точь как у его сестры. Лицо, которое он не видел одиннадцать лет. — Здравствуй, Никита, — сказала она. Голос почти не изменился — тот же холодный, мелодичный тембр. Никита не мог дышать. Его горло перехватило, в груди что-то сжалось до боли. Ему было пять, когда она ушла. Пять лет, когда он плакал ночами, звал маму, не понимал, почему она бросила их. Кате было три, она не помнила мать и не восприняла ее уход из их жизни как что-то страшное и неправильное. — Ты... — голос Никиты сорвался. — Ты... — Можно войти? Он посторонился машинально. Женщина переступила порог, огляделась. Квартира встретила её минимализмом и высокими потолками — совсем как в их прошлом доме, одиннадцать лет назад. Но сейчас здесь жили без неё. — У вас хорошо, — сказала она. — Роберт не изменил вкусу. — Зачем ты здесь? — Никита наконец обрёл голос, хотя он дрожал. — Спустя одиннадцать лет. Зачем? — Я хотела увидеть вас. Тебя и Катю. — Катю? Ты её даже не знаешь. Ты ушла, когда ей было три. Ты ни разу не позвонила. Ни разу не написала. Ты просто исчезла. Женщина опустила глаза. — Я знаю. И я не жду, что вы меня простите. В этот момент скрипнула дверь в коридоре. Катя вышла из комнаты. Она была в домашнем — черная футболка, шорты, рыжие волосы рассыпаны по плечам, здоровая рука держит кота Енисея поперёк пуза. Она зевала. — Никит, кто там пришёл? Я думала, Вероника уже ушла. Она вышла в прихожую и остановилась. Увидела женщину. — Здравствуй, Катя, — сказала женщина. — Ты выросла. Ты очень красивая. Катя смотрела на неё. Долго. Очень долго. Её лицо не выражало ничего — ледяная маска, за которой невозможно прочитать эмоции. Она перевела взгляд с женщины на брата. На его дрожащие руки, на красные, воспалённые глаза, на побелевшие от напряжения костяшки, вцепившиеся в край кухонного стола. — Это кто? — спросила она ровно, хотя что-то глубоко внутри уже начинало складываться как пазл. Глаза. Голубые, огромные, кукольные. Она помнила, как в детстве спрашивала у отца, почему у отца и брата (и даже у кота) зелёные глаза, а у неё — нет. И Руслан всегда отвечал одно и то же: «Потому что ты особенная, Звездочка. Ты пошла не в меня». Больше он ничего не говорил. Никогда. Никита открыл рот, но не смог выдавить ни слова. Женщина заговорила сама: — Я — твоя мама, Катя. Тишина. Кот Енисей недовольно мяукнул — его сжали слишком сильно. Катя опустила его на пол, выпрямилась. Снова посмотрела на женщину. Теперь — пристально, как смотрят на экспонат в музее. С холодным, отстранённым любопытством. — Понятно, — сказала она. И всё. Она развернулась, прошла обратно в свою комнату и закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. В прихожей остались Никита и женщина. Кот Енисей сел между ними и начал вылизывать лапу, всем видом демонстрируя, что человеческие драмы его не касаются. — Я не думала, что она... так отреагирует, — тихо сказала женщина. — А как она должна была отреагировать? — голос Никиты вдруг стал жёстким. — Броситься в объятия? Ты чужой человек. Ты никто для неё. Она не помнит тебя. У неё нет ни одного воспоминания, где ты есть. — А ты? Ты помнишь? — Помню, — глухо ответил он. — Я помню, как ты собирала чемодан. Помню запах твоих духов. Помню, как плакал на полу, а дверь уже захлопнулась. Отцу пришлось отдирать меня от пола. Мне было пять лет. Женщина закрыла лицо рукой. В комнате Кати было темно. Гирлянда не горела. Она сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и курила в приоткрытую форточку. Кот Енисей уже пробрался внутрь и теперь сидел рядом, не мурчал, просто был рядом. Значит, вот почему. Вот почему у Никиты глаза — зелёные, отцовские, с прищуром. А у неё — голубые. Огромные, кукольные. Учителя в школе иногда говорили: «Какая у тебя необычная внешность! В кого ты такая?» Она пожимала плечами и молчала. Отец никогда не рассказывал. Фотографий матери в доме не было — Роберт выкинул всё в тот же год, когда она ушла. Ни одной. Даже свадебные сжёг. Теперь она знала. И не чувствовала ничего. Это было странно. Она ожидала боли, или гнева, или хотя бы грусти — хоть чего-то. Но внутри было пусто. Как будто эта новость не имела к ней никакого отношения. Как будто та женщина в прихожей была просто незнакомкой с голубыми глазами. Мама. Смешное слово. Она не произносила его с трёх лет. Она вообще не помнила, чтобы когда-нибудь его произносила. За стеной послышались голоса — Никита и женщина продолжали разговор. Катя не вслушивалась. Она думала о том, что Роберта нет дома. Что он, наверное, даже не знает, что бывшая жена вернулась. Что, когда он узнает, будет буря. Не из-за ревности. Из-за того, что она бросила детей. Из-за того, что Никита до сих пор иногда просыпается в три ночи и не может уснуть. Из-за того, что Катя режет себя, и мать об этом не знает. И не узнает. Спустя полчаса хлопнула входная дверь. Женщина ушла. Никита постучался к Кате. — Открыто. Он вошёл, сел на край кровати. Лицо у него было измученное, но слёз уже не было — выплакал, пока говорил с матерью. — Она хочет встретиться ещё раз, — сказал он. — С нами обеими. Сказала, что у неё была тяжёлая жизнь. Что она жалеет. Что хочет попытаться всё исправить. — А ты? — спросила Катя, не оборачиваясь. — Я не знаю. Я... я помню её. Иногда. Очень смутно. И я ненавидел её много лет за то, что она бросила нас. Но сейчас, когда я её увидел... я не знаю, что чувствую. Катя затушила сигарету и наконец повернулась к брату. — Я не хочу её видеть, — сказала она спокойно. — Мне всё равно. Она для меня — никто. Просто женщина с такими же глазами, как у меня. Это не делает её моей матерью. Мать — это не генетика. — Она хочет объясниться. Хотя бы раз. В конце концов, она нас родила. — Пусть объясняется перед тобой. И перед отцом. А мне нечего ей сказать. У меня не было матери одиннадцать лет, и я не знаю, зачем она мне сейчас. Никита кивнул. Он не стал спорить. Он знал сестру — если она что-то решила, переубедить невозможно. — Ты как вообще? — спросил он тихо. — Вот честно. — Честно? — Катя взяла кота на руки и зарылась лицом в рыжую шерсть. — Честно — никак. Пусто. Как будто и не было ничего. Знаешь, это как... как в фильмах показывают, что человек должен разрыдаться, когда встречает мать спустя много лет. А я просто смотрю на неё и думаю: «А, так вот почему у меня голубые глаза». — Ты не обязана что-то чувствовать. — Я знаю. Я и не чувствую. И это, наверное, самое грустное. Они помолчали. Потом Никита спросил: — Ты расскажешь папе? — Нет. Ты расскажешь. Это ты у нас эмоциональный. А я просто хочу, чтобы завтра был обычный день. Без драм. — Она придёт завтра опять. — Пусть приходит. Меня для неё не будет дома. Никита ушёл к себе. А Катя ещё долго сидела на подоконнике, смотрела на огни ночного города и думала о том, что генетика — это очень странная штука. Можно унаследовать цвет глаз. Можно унаследовать цвет волос. Но нельзя унаследовать любовь. Любовь — это то, что доказывают поступками. А поступков не было. Было только исчезновение. Только чемодан в коридоре. Только плач Никиты. Только пустота, которую она даже не помнила, потому что была слишком мала. И вот теперь эта женщина вернулась, и единственное, что она дала Кате, — ответ на старый вопрос. Почему у неё голубые глаза. Ответ, который ничего не меняет. На следующий день солнце даже не пыталось пробиться сквозь серую пелену облаков. Екатеринбург тонул в промозглом октябре. В квартире Сибирцевых с самого утра было тихо — Никита не пошёл в школу, сославшись на плохое самочувствие, но причина была в другом. Он сидел на кухне, пил чай, смотрел в одну точку. Катя знала: он ждёт. Она вышла из комнаты около полудня. Надела чёрные джинсы, кофту с длинным рукавом, сверху накинула косуху отца. Здоровая рука двигалась нормально, но больная всё ещё была на перевязи, и врачи строго запретили нагрузки. Швы сняли всего несколько дней назад. Плечо ныло даже в покое. — Ты куда? — спросил Никита, когда она прошла мимо кухни. — Гулять. — Кать, она скоро придёт. — Знаю, — она остановилась, поправила сумку на плече. — Поэтому и ухожу. — Ты не хочешь хотя бы попробовать? — Нет, — она посмотрела на брата долгим, спокойным взглядом. — Это твоя драма, Никит. Не моя. Я в ней не участвую. Она вышла в прихожую, сунула ноги в ботинки, схватила ключи. И уже у двери добавила — тихо, почти неслышно: — Если тебе станет плохо — позвони. Я приеду. И ушла. Чёрный мотоцикл Никиты стоял в подземном паркинге. Он был накрыт чехлом — брат действительно редко на нём ездил. Катя сдёрнула чехол, осмотрела машину. Красавец. Тяжёлый, мощный, хищный. Она забралась в седло, завела мотор. Звук прокатился по паркингу низким, утробным рыком, от которого у неё всегда мурашки бежали по спине. Она выехала на улицу. Город встретил её холодным ветром и мокрым асфальтом. Она гнала по проспекту, обгоняя машины, чувствуя, как ветер забирается под куртку, треплет волосы, выбивает слезы из глаз — но не от эмоций, просто от скорости. На плечо она старалась не опираться, держала одной рукой. Получалось не очень. На поворотах её заносило, и каждый раз приходилось напрягать больную, чтобы выровнять руль. К концу первого часа она почувствовала, как под повязкой что-то мокрое. Шов разошёлся. Она знала это сразу — слишком хорошо знала, как ощущается собственная кровь, пропитывающая ткань. Но ей было всё равно. Она гнала дальше. Мимо новостроек, мимо моста через Исеть, мимо парков и заводских окраин. Ветер, скорость, пустота в голове — вот что ей было нужно. Не думать. Не чувствовать. Просто нестись вперёд, пока бензин не кончится. Она думала о матери. Нет. Она не думала. Она гнала мысли прочь вместе с километрами. Но они всё равно лезли. Голубые глаза. Холодный голос. «Здравствуй, Катя. Я — твоя мама». И абсолютная, звенящая пустота внутри. Ни гнева. Ни боли. Просто ничего. Может, она действительно сломана. Может, нормальные люди на её месте должны кричать, или плакать, или хотя бы злиться. А она просто села на байк и уехала. Потому что это единственное, что она умеет. Уезжать. Она вернулась домой через три часа. Припарковала мотоцикл в подземном паркинге, накрыла чехлом — Никита не узнает. Поднялась на лифте. Куртка на левом плече насквозь промокла от крови, хотя цвет был чёрный, и на первый взгляд ничего не было видно. Дверь открыла сама — ключи не дрожали, хотя рука уже начала неметь. В прихожей горел свет. На вешалке висело пальто Роберта. Отец уже вернулся. Она хотела проскользнуть в свою комнату незамеченной, но Роберт вышел в коридор ровно в тот момент, когда она стягивала куртку. И замер. Футболка на левом плече была красной от крови. Повязка сползла. Кровь текла по руке, капала на пол, собиралась в маленькую лужицу у ног. — Катя, — голос отца был тихим, но в нём звенело то самое, что она слышала в больнице. Страх. — Что случилось? — Ничего. Походу шов разошёлся. — Как? Почему? — На байке каталась. Забыла про руку. — Забыла? — он шагнул к ней, и его руки уже осматривали плечо, отдирали прилипшую футболку, и лицо его становилось всё бледнее и бледнее. — Ты... ты гоняла на байке? С разошедшимся швом? Ты с ума сошла?! — Возможно, — сказала она и вдруг покачнулась. Роберт подхватил её мгновенно. Сильные руки обхватили худое тело, прижали к груди. Она была лёгкой как пёрышко, даже сейчас, когда вся в крови и с белым как мел лицом. — В больницу. Срочно. Опять. Господи, Звездочка, почему ты так с собой поступаешь?! — Не ори, — прошептала она, закрывая глаза. — Я сама виновата. Просто... я не могла оставаться дома. Она пришла. Роберт замер. Его руки, уже готовые подхватить её на руки, напряглись. — Кто? — Мать. Пауза. Долгая. Страшная. — Она была здесь? — голос Роберта изменился. Он стал низким, глухим, как дальний гром перед грозой. — Никита открыл. Я ушла. Не хотела её видеть. Пап, мне сейчас не до этого. У меня, кажется, кровь не останавливается. Он вышел из ступора мгновенно. Уложил её на диван, достал аптечку, начал зажимать рану. Руки работали чётко, почти механически, но в глазах плескался ужас. — Я вызову скорую. — Не надо. Сама дойду до машины. Ты меня отвезёшь. — Ты споришь со мной сейчас? Серьёзно? — Ты меня отвезёшь, — повторила она упрямо. — Не хочу скорую. Не хочу сирен. Просто тихо доехать до больницы, и всё. Роберт выматерился сквозь зубы. Потом сдался. Подхватил дочь на руки, понёс к лифту, потом к машине. Она прижималась к его груди, как в детстве, и чувствовала, как бешено колотится его сердце. В больнице, пока хирург зашивал разошедшийся шов и ругался себе под нос про «безответственных подростков, которые гробят работу врачей», Роберт сидел в коридоре, сжимая кулаки на коленях. К нему подошёл Никита. Бледный, с красными от слёз глазами. — Пап, я не знал, что она на байке. Я думал, она просто гуляет. — Я должен был узнать и остановить её, — глухо сказал Роберт. — Она не слушается. Ты же знаешь. — Знаю. — Пап, там... — Никита запнулся. — Там мама приходила. Опять. После того, как Катя ушла. Мы разговаривали. Она хочет вернуться. Хочет всё объяснить. Роберт поднял голову и посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом. — Она бросила вас, — сказал он хрипло. — Она бросила вас одиннадцать лет назад. Она не звонила, не писала, не приезжала. Она не знает, что Катя режет себя с одиннадцати лет. Она не знает, что мою дочь насиловали дважды. Она не знает ничего. И теперь она хочет «всё объяснить»? — Я не знаю, что ей ответить, — прошептал Никита. — Я смотрю на неё и вижу маму. Но я её не знаю. Я её совсем не знаю. — Я тоже не знаю, что тебе сказать, — Роберт потёр лицо ладонями. — Я думал, мы закрыли эту тему. Я думал, она больше никогда не появится. А теперь она приходит, и Катя сбегает на байке, и у неё швы расходятся, и... Он замолчал. Плечи дрогнули. — Я чуть не потерял её, — сказал он тихо. — Опять. Я смотрю на неё и вижу, как она катится в пропасть. А я не могу её удержать. Я всё могу — бизнес, связи, — а защитить свою дочь не могу. Она ускользает у меня сквозь пальцы. Никита сел рядом и взял отца за руку. Они сидели так — двое зеленоглазых, рыжеволосых, потерянных мужчин — и ждали, пока хирург закончит работу. Через час Катю перевели в палату. Не в ту же, что в прошлый раз, — в другую, но такую же светлую и безликую. Она лежала на кровати, бледная, с новой повязкой на плече, и смотрела в потолок. Рядом сидел отец. — Ты меня когда-нибудь убьёшь, — сказал он тихо. — Сначала ты дерёшься с тремя парнями в школе. Потом на тебя нападают с ножом. Теперь ты гоняешь на байке с незажившим швом и теряешь пол-литра крови. Что дальше, Звездочка? Прыжки с парашютом? Подпольные бои без правил? — Я подумаю, — слабо усмехнулась она. — Я не шучу. — Я знаю. Пап, я не специально. Просто... когда Никита сказал, что она придёт, я не смогла там оставаться. Я не хотела её видеть. Не хотела с ней говорить. Не хотела делать вид, что мне не всё равно. — Тебе всё равно? — Да, — она повернула голову и посмотрела ему в глаза. — Мне совсем всё равно. Это ненормально, да? — Не знаю, — честно ответил он. — Я не эксперт по нормальности. Я просто твой отец, который хочет, чтобы ты была жива. И цела. И хотя бы иногда ела. — Я ем. — Врёшь. — Ем. Катя заставляет. Роберт хмыкнул. — Надо будет выписать этой девочке благодарность. Или медаль. «За спасение Сибирцевой-младшей от голодной смерти». — Она будет рада. Они помолчали. Потом Катя спросила: — Что мы будем делать с ней? С матерью? — Мы? — Роберт поднял бровь. — Это не «мы». Это она. Она пришла, она хочет что-то объяснить. Но ты не обязана её слушать. И Никита не обязан. И я, честно говоря, не хочу пускать её дальше порога. — Но Никита хочет. Ему больно. — Знаю. Я поговорю с ним. Мы что-нибудь придумаем, — он встал, поцеловал её в лоб. — А пока — лежи. И без байка. Минимум две недели. Я серьёзно. — Ладно. — «Ладно»? — он подозрительно прищурился. — Ты никогда не говоришь «ладно». Что ты задумала? — Ничего. Просто устала. Иди, пап. У тебя дела. Роберт ушёл, но в дверях обернулся и посмотрел на дочь. Она лежала, закрыв глаза, и её лицо было по-прежнему бледным, кукольным, но теперь в нём появилось что-то новое. Может быть, покой. Может быть, усталость, которая наконец взяла своё. А может, просто осознание: мать вернулась, но это ничего не меняет. Потому что семья — это не кровь. Семья — это те, кто остаётся рядом, даже когда у тебя расходятся швы.