«Французский квартал»

...

Его разбудила тишина. Оглушительная, непривычная, она оглушала сильнее, чем грохот двигателя все эти дни. Винсент резко открыл глаза. Тьма в трюме осталась прежней, но тело горело. Каждый вдох давался с трудом – воздух был густым, он будто прилипал к легким. Голова раскалывалась. Он приподнялся, и мир качнулся. Тошнота подступила к горлу, заставляя судорожно сглотнуть. Несколько дней на жестких досках, в духоте, на скудной еде и с постоянной качкой не прошли бесследно. Он, привыкший к комфорту и стерильности, чувствовал себя грязным и разбитым. — Эй, белый воротничок! Вылезай! — донесся сверху хриплый голос, сопровождаемый глухим ударом по люку. Винсент застонал. Он не хотел двигаться. Не хотел подниматься в этот незнакомый мир. Но выбор был невелик. Собрав остатки сил, он кое-как поднялся по крутой железной лестнице. Каждый шаг отдавался болью в коленях. Когда он наконец выбрался на палубу, яркий, безжалостный солнечный свет ударил по глазам, заставляя зажмуриться. Он поднял руку, чтобы прикрыть их, и медленно привыкал к свету. Вокруг было шумно — крики чаек, гудки других судов, голоса, говорящие на странной смеси английского и французского. И запах. Острый, совершенно чужой. Смесь затхлой воды, крепкого кофе, жареных специй и чего-то сладкого, что забивало ноздри. Жар. Воздух стоял неподвижно, пропитанный влагой, словно он попал в огромную паровую баню. Его рубашка мгновенно прилипла к спине. Винсент сделал первый неуверенный шаг по трапу на твердую землю. Он огляделся, щурясь. Это был порт. Но не тот, к которому он привык. Здесь не было величественных небоскребов, лишь старые кирпичные склады и ветхие домики, теряющиеся в мареве. Он шел, не разбирая дороги, лишь бы подальше от порта, подальше от ржавой «Акулы». Новый Орлеан не просто встретил его — он обрушился на него всей своей избыточностью. Здесь всё было кривым, заросшим и пугающе живым. Он углубился во Французский квартал. Узкие улочки, вымощенные неровным булыжником, сжимали его в тисках. Над головой нависали ажурные чугунные балконы, увитые диким плющом и какими-то приторно пахнущими цветами. Дома, выкрашенные в линялые цвета шелушились от влаги, обнажая старый кирпич, похожий на запекшуюся кровь. Из открытых окон и дверей полутемных баров доносились звуки, которые Винсент ненавидел всей душой. Джаз. Для него это была музыка хаоса, музыка прошлого. — Как люди могут жить в этом шуме? — прохрипел он себе под нос, едва не столкнувшись с темнокожим мужчиной, тащившим связку огромных, еще влажных крабов. Вокруг него кипела речь, которую он не мог расшифровать. Это был английский, но исковерканный, пережеванный французскими и африканскими звуками. — Laissez les bons temps rouler! — выкрикнул кто-то из толпы, и несколько человек рассмеялись. Для Винсента это звучало как помехи на радио. Он проходил мимо торговок в ярких тюрбанах, продававших странные амулеты и сушеные травы, мимо художников, рисующих на мостовой, мимо чистильщиков обуви, которые провожали его подозрительными взглядами. Его темное пальто, которое в Нью-Йорке помогало ему слиться с тенью, здесь превратилось в черную метку. Он выглядел как стервятник, случайно залетевший на карнавал.

...

Впереди показался просвет — шумная площадь, заполненная лотками и людьми. Французский рынок. Последнее место, где он надеялся найти что-то привычное, прежде чем окончательно сойти с ума от этого южного безумия. Под длинными навесами тянулись бесконечные ряды прилавков, заваленных всем, что только можно представить: горы чеснока, связки красного перца, корзины с живыми раками, и экзотические фрукты, названий которых Винсент не знал. Желудок сжался в болезненном спазме. Запах свежей выпечки, пробившийся сквозь вонь сырой рыбы, подействовал на него как магнит. Винсент пошел на этот запах, лавируя между шумными домохозяйками и босоногими мальчишками. Наконец он остановился перед небольшим прилавком. Пожилой торговец в засаленном фартуке выкладывал на поднос золотистые кусочки теста, обильно посыпанные сахарной пудрой. «Пончики», — с облегчением подумал Винсент. — «Просто жареное тесто. Это я знаю». Он подошел ближе, стараясь придать своему напряженному лицу выражение холодного безразличия, которое всегда работало в Нью-Йорке. — Мне… один такой. Пожалуйста, — произнес он, указывая на выпечку. Его голос прозвучал слишком резко, по-северному сухо на фоне тягучей южной речи вокруг. Торговец, до этого весело болтавший с кем-то из местных, замолчал и медленно повернулся к Винсенту. Он окинул беглеца взглядом с головы до ног, задержавшись на его помятой, но явно дорогой шляпе. — Tiens, tiens... qu'est-ce qu'on имеет ici? — пропел старик, и его голос был похож на скрип старой калитки. — Un étranger, hein? Un maudit Yankee... Винсент нахмурился. Он не понял ни слова, кроме интонации — насмешливой и враждебной. — Простите? Я просто хочу купить… — он снова ткнул пальцем в сторону выпечки. Торговец хмыкнул и обернулся к своим соседям по рынку, что-то выкрикнув на быстром, гортанном языке, который Винсент принял бы за французский, если бы тот не звучал так странно и тягуче. По рынку прокатился смешок. — Écoutez, monsieur, — старик снова повернулся к нему, на этот раз нарочито медленно. Он взял один бенье и поднес его почти к самому носу Винсента. — Ce n'est pas pour les gens comme vous. C'est de l'or, ça. Pour goûter la Louisiane... il faut payer le prix fort. — Я не понимаю, что вы говорите, — процедил Винсент сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. — Сколько. Это. Стоит? Торговец сделал вид, что задумался, театрально закатив глаза. — Pour vous? Seulement... un dollar. — Он выставил вперед указательный палец и широко, хищно улыбнулся. — Un dollar vert, monsieur le Yankee. — Доллар. Это слово Винсент понял и прекрасно знал, что это грабеж. Он слышал, как за его спиной кто-то из торговок прошептал что-то вроде «fou» и расхохотался. Плевать. Винсент полез в карман, Его пальцы наткнулись на мятую банкноту. Ему было уже все равно на насмешки вокруг, он устал. И сейчас ему хотелось просто поесть. — Vite, vite, monsieur! — подгонял старик, протягивая руку. — Le temps, c'est de l'argent! Винсент уже вытащил деньги, когда из-за его плеча раздался смешок — мягкий, мелодичный, но в то же время острый, как бритва. — Oh, mon cher Étienne... — голос звучал на чистейшем французском, но с такой безупречной, аристократичной дикцией, что даже Винсент почувствовал разницу. — Ты всё так же пытаешься содрать шкуру с наших гостей? Неужели твое гостеприимство стоит так дорого?

...