Глава 3: Просьба к палачу

«Не тронь меня, палач, за рукав.

Дай докурок до конца.

Ведь я уже не тот,кого ты прав,

Я— только сигареты пепел и лицо».

Четвертая ночь перед экзаменом. Кофе закончился, сигареты — на исходе. Комната плавала в сизой дымке и мерцании лампы. Конспекты, испещренные ровным, безличным почерком, лежали повсюду. Альтаир чувствовал, как реальность расслаивается. Он был здесь, за столом, и одновременно наблюдал за собой со стороны — за этим худощавым парнем с синяками под глазами, зажавшим виски пальцами. Палачом был не конкретный человек. Палачом было время. Требовательное, неумолимое время учебного плана, которое тянуло его за рукав: «Иди. Учи. Сдавай. Становись». Но он больше не мог чувствовать того студента-первокурсника, который с наивным рвением вскрывал учебник анатомии. Того парня убили не разочарование, а тысяча мелких уступок, тысячи ночей вот таких, как эта. Он потянулся за последней сигаретой. Ритуал. Постучать фильтром о пачку, прикурить, втянуть дым. Пепел — вот что от него осталось. Пепел от сгоревших увлечений, от сгоревших эмоций, от сгоревшего времени. И лицо в зеркале, бледное, с темными провалами глаз, было просто маской, за которой скрывалась эта холодная, пепельная субстанция. Он представил, что говорит этому Времени-палачу: «Подожди. Дай мне докурить эту ночь. Додумать эту мысль. Досмотреть до конца этот сон наяву». Мысль была проста: зачем все это? Ради диплома? Ради статуса? Ради того, чтобы однажды стать тем ординатором, который говорит правильные, пустые слова у постели умирающей старушки? Сигарета догорела, обжигая пальцы. Он не почувствовал боли сразу. Он затушил ее, глядя на черную метку на кончиках пальцев. След. Маленькое доказательство существования в эту конкретную секунду. Экзамен будет завтра. Он сдаст его. Он знал материал. Он всегда знал. Но победа, пятерка в зачетке, будет не его. Она будет принадлежать тому призраку, той оболочке, которую палач еще не увел. Альтаир же, настоящий, останется здесь, в ночи, среди пепла и горького послевкусия кофе, которого больше нет. И в этой приостановке, в этой отсрочке перед неизбежным «зарукавьем» и заключалась его горькая, крошечная свобода.