Глава 7: Формальность

«Я посылаю открытки маме,

Где от меня— лишь почерк на конверте.

Любви не стало,даже самой малой,

Осталась только вежливость на смерть».

Звонок раздался ровно в 21:00, как и каждое воскресенье. Альтаир посмотрел на всплывающее на экране имя «Мама» и почувствовал не эмоцию, а легкое физическое давление где-то под ложечкой. Он сделал последнюю затяжку, потушил сигарету и принял вызов. — Алло, сынок? — голос, теплый, с привычной тревожной ноткой. —Привет, мам. Как дела? —Да всё как всегда. По дому, по саду. А у тебя? Как учеба? Здоровье? Он откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. Его голос зазвучал ровно, отчетливо, как зачитанный доклад: «Всё в порядке. Сессию закрыл без троек. Здоровье нормально. Питаюсь». Он говорил правильные слова, выстраивая их в логическую цепочку, которая должна была сложиться в картину благополучия. — Ты не устал? Голос какой-то… безжизненный. —Нет. Просто много читал. Осенняя погода. Он слышал, как она пытается разглядеть его через сотни километров по тембру его голоса. Искает в нем того мальчика, который смеялся, жаловался, гневался. Его больше не было. На его месте был вежливый, слегка отстраненный собеседник. Он спросил про ее давление, про соседей, про огород. Его вопросы были пунктуальны, как вопросы врача в анамнезе. Он слушал ее ответы, кивая в такт, хотя она этого не видела. В его голове параллельно прокручивалась мысль о незаконченном конспекте по фармакологии. — Ладно, сыночек, не буду отвлекать. Отдыхай. Береги себя. —И ты, мам. Спасибо, что позвонила. Передавай привет. Он положил трубку. Тишина в комнате сгустилась, став ощутимой после двадцати минут формального обмена репликами. Любви не было. Не потому, что он ее сознательно отверг, а потому, что чувство это требовало какого-то внутреннего тепла, какого-то живого ответного импульса. А в нем была лишь вежливость. Аккуратная, безупречная, мертвая вежливость, как цветы на могилу незнакомца. Он снова зажег сигарету, чтобы заполнить паузу, которую оставило после себя это отсутствие. Грусть пришла не как тоска, а как тихое, безболезненное понимание непреодолимой дистанции, которая измерялась не километрами, а состоянием его души. Он был вежлив со своей матерью. И в этом был весь ужас и вся грусть.