Глава 16: Одностороннее движение

«Моя любовь — как пыль на комоде,

Незаметна,пока не тронешь.

Но если тронешь— запылишь всё,

И тогда её слишком много»

Она появилась в ординаторской, новая медсестра в отделении кардиологии. Не яркая, не громкая. Тихая, с сосредоточенными движениями и усталыми, но добрыми глазами, которые действительно смотрели на пациентов, а не сквозь них. Её звали Вера. Альтаир заметил её не сразу, а постепенно, как замечают новый звук в привычном гуле отделения. Щелчок включённого монитора, лёгкий шаг по линолеуму, спокойный голос, объясняющий что-то бабушке за ширмой. Он начал фиксировать её присутствие как факт. Затем — анализировать. Он понял, что его внимание к ней — это не чувство. Это исследование феномена. Феномена человеческого тепла, исходящего от живого источника. Он наблюдал, как она говорит, улыбается, как её пальцы поправляют подушку. И в нём ничего не отзывалось. Ни желания, ни трепета. Было лишь холодное, научное любопытство: как это устроено? Как работает этот механизм эмпатии? Однажды ночью, во время совместного дежурства, она села рядом в ординаторской, выпила глоток чая и тихо сказала, глядя в стену: «Сегодня потеряли пациента. Мужчину, который всё рассказывал про своих голубей. Не успели». И в её голосе была живая боль. Настоящая, влажная, человеческая. Альтаир посмотрел на неё. Он знал, что должен что-то сказать. Слово «сожалею» застряло где-то в горле, как чужеродное тело. Вместо этого он произнёс, глядя на свои руки: «Фибрилляция желудочков. Шансы были менее 5% даже при мгновенном вмешательстве». Она повернулась к нему. Не с упрёком. С недоумением. А потом с тем самым взглядом, который он ловил у других, — взглядом на что-то неправильное, сломанное. В этот момент он понял. Его «любовь» (если это можно было так назвать) была именно той пылью. Незаметной, пока не тронешь. Но если бы он попытался её проявить, подойти, сказать что-то человеческое — это лишь запылило бы всё вокруг. Он обсыпал бы её пеплом своего безчувствия, своей клинической, мёртвой точностью. Он принес бы не утешение, а лишь подтверждение, что в мире есть такая пустота, как он. Он молча встал и вышел покурить. Больше он не проводил исследований. Он просто фиксировал факт её существования где-то на периферии своего мира. Красивое, тёплое, живое явление, к которому можно быть только сторонним наблюдателем. Любое приближение было бы актом вандализма. И он, учёный в собственной душе, слишком уважал феномен, чтобы его разрушать.