Глава 22: Никотиновый протокол

«И вот последняя, смятая в нервном комке,

Выкурена.Пепел стряхнут с подоконника.

И мир,который держался на тонкой нитке дымка,

Наконец-то рухнул.И наступила паника»

Это случилось в три ночи. Он потянулся к пачке на столе, привычным движением встряхнул её. Она была пуста. Лёгкая, воздушная, без веса и обещания. Он раздавил её в кулаке, почувствовав хруст фольги. Посмотрел на часы. Круглосуточный ларёк в пятнадцати минутах ходьбы. Но его ларек закрывался с двух до шести на «санитарную обработку». Аптеки с их жалкими никотиновыми пластырями — тоже. Он сел на кровать. Первые минуты — отрицание. Он обыскал все карманы курток, бардачок старого рюкзака. Нашёл три огрызка, давно высохших, рассыпающихся от прикосновения. Они не считались. Потом пришла физиология. Не нервозность, а именно физика. Язык искал привычное ощущение у нёба, пальцы — ритмичное движение к губам. Мозг, лишённый обещанной дозы, начал сбрасывать щиты. Лёгкая дрожь в коленях. Ускорение мысли, но не продуктивной — хаотичной, как помехи на пустом телевизионном канале. Сухость в горле, которую не могла утолить вода. Весь его отлаженный протокол существования — кофе, сигарета, конспект; сигарета, переход, лекция; сигарета, пауза, сон — был построен на этих пятиминутных антрактах дыма. Они были пунктуацией в бессмысленном тексте дня. Без них текст сливался в одну бесконечную, нечитаемую строку. Он подошёл к окну. На улице была та самая густая, безразличная темнота, которая не отвечает. Его руки, лишённые занятия, повисли плетьми. Он попытался думать о чём-то отстранённом — о строении почки, о механизме действия диуретиков. Но мысли не строились. Они рассыпались, упираясь в одну потребность: затяжка. Одна затяжка — и мир встанет на свои оси, вернётся в привычные, серые рамки. Именно тогда он понял. Мир не рухнул. Рухнула иллюзия контроля. Он думал, что управляет своим безчувствием, своей апатией, как холодный оператор. Но всё это держалось на химии, на дешёвом, доступном алкалоиде. Он был не философом, не уставшим меланхоликом. Он был зависимым. Его глубокая, экзистенциальная пустота была всего лишь ломкой, растянутой на годы. Он просидел так до шести утра, не двигаясь, наблюдая, как темнота за окном сменяется грязно-серым рассветом. Не спал. Просто существовал в чистом виде, без анестезии. Это было невыносимо. И в этой невыносимости, в этой тряске беспомощного организма, он, возможно, впервые за много лет был по-настоящему жив. Жив одной только животной, унизительной, всепоглощающей нуждой. Он ненавидел это. И в этом ненавистном, ясном, ничем не приглушённом моменте было больше жизни, чем во всех предыдущих годах молчаливого наблюдения. Ровно в шесть он вышел из комнаты. Пошёл за сигаретами. Его шаги были быстрыми и целенаправленными. Он был уже не наблюдателем. Он был пациентом, спешащим за дозой, чтобы снова вернуться в своё удобное, мёртвое кокон. И этот позорный, понятный всем путь домой был, пожалуй, самым человеческим поступком за всё его взрослое существование.