Глава 29: Гидрофобия

«Ты дрался так,как будто я хотел тебя убить,

Царапал стены,пол, меня, кричал.

А я,держа твоё дрожащее тело,

Впервые понял,что такое — не отпускать.

Даже когда это больно.Даже когда ты хочешь»

Ванная в общаге была местом, где время текло иначе — медленнее, насыщеннее запахами ржавой воды, дешёвого мыла и чужой сырости. Альтаир принёс сюда Промежутка, завернутого в полотенце, как бомбу замедленного действия. Он понимал, что это необходимо. Запах улицы, грязь, блохи — всё это было угрозой для хрупкой экосистемы его комнаты и для самого котёнка. Логика была безупречной. Но логика не учитывала животный ужас. Он наполнил таз тёплой водой, поставил его на старую тряпку посреди кафельного пола. Осторожно развернул полотенце. Промежуток, уже начавший дремать, испуганно вскинул голову. Его глаза, ярко-жёлтые с узкими зрачками-щелями, расширились, увидев воду. Первые секунды были обманчивым затишьем. Альтаир опустил его в воду, поддерживая под грудь. Контакт лап с жидкостью. И затем — катастрофа. Мгновенная, полная. Тихий котёнок превратился в вихрь из когтей, зубов и первобытного вопля. Не мяуканья, а именно вопля, короткого, пронзительного, как звук рвущейся проволоки. Он рванулся из рук с силой, которой, казалось, в этом тощем теле не могло быть. Выпрыгнул из таза, шлёпнувшись на кафель, и помчался к стенам, отскакивая от них, как мячик, оставляя на плитке мокрые, грязные следы-зигзаги. Альтаир бросился за ним. Он оказался на полу, на коленях в луже, пытаясь поймать мокрого, скользкого демона, который шипел, выл и метался по углам, за швабру, под раковину. Каждая попытка схватить его заканчивалась вспышкой боли — на тыльной стороне ладони расцвела красная царапина, ещё одна — на запястье. Котёнок был не злым. Он был панически, до безумия, испуганным. Вода для него была элементом убийства, а большие руки — орудием пытки. Альтаир не злился. В нём включился тот же холодный, гиперактивный режим анализа, что и в магазине, но теперь с чёткой целью: обезвредить и завершить процедуру. Он перекрыл котёнку путь к бегству, загнав его в угол между унитазом и стеной. Тот прижался, весь взъерошенный, мокрый, превратившийся в грязный колючий комок, и непрерывно шипел. И тут Альтаир принял единственное возможное тактическое решение. Он не стал вытаскивать его силой. Он сам шагнул в угол, сел на мокрый пол, спиной к унитазу, и медленно, очень медленно, снял свою толстовку. Он был теперь в мокрой от воды и пота футболке. Затем он просто накрыл котёнка этой толстовкой с головой, создав тёмную, тесную пещеру. Шипение под тканью стало глуше. Он нащупал под ней дрожащее тельце, не вытаскивая, и осторожно, вместе с тканью, перенёс обратно в таз. Дальше была рутина насилия, которую нужно было просто перетерпеть. Он держал его в толстовке, погружённого в воду, и свободной рукой намыливал специальным шампунем. Котёнок бился, но уже слабее, истощённо. Звуки были теперь жалобными, хриплыми. Альтаир говорил. Не утешая — констатируя. Тихим, ровным, бесстрастным голосом: «Всё. Процедура. Ещё немного. Терпение». Его лицо было близко к этому комку ткани и ярости. И один последний, отчаянный бросок — крошечная лапка с вытянутыми когтями метнулась из-под ткани и провела по его щеке, от скулы почти к углу рта. Острая, жгучая полоса. Он даже не дрогнул. Просто закончил смывать пену, поливая из ковшика. Когда всё было кончено, он вынул из мокрой толстовки уже не грязного демона, а просто очень маленького, жалкого, промокшего зверька. Шерсть, теперь чистая, абсолютно чёрная, как мокрая галька, облепила рёбра. Котёнок больше не шипел. Он замолк, лишь непрерывно дрожал, и в его глазах стоял уже не ужас, а глубокая, бездонная преданность отчаянию. Альтаир завернул его в чистое, сухое полотенце и стал вытирать, движениями, которые сам себе прописал как максимально эффективные: не тёр, а промокал, создавая трение теплом. Он сидел на мокром полу ванной, спиной к холодной кафельной стене, держа на коленях затихший свёрток. По его щеке медленно стекала тонкая ниточка крови, смешиваясь с каплями воды. Его одежда промокла насквозь, прилипла к телу. В ушах ещё стоял звон от кошачьих воплей. Он был измотан, исцарапан, обезображен. И впервые за долгое время он физически ощущал границы своего тела — каждую царапину, холод мокрой ткани, усталость в мышцах. Это была не эмоция. Это была предельная ясность существования, достигнутая через совместное, обоюдное страдание. Он не спас котёнка от воды. Они вдвоём прошли через стихию. И выжили. Он потрёпанным пальцем, избегая царапин, осторожно потрогал мокрый нос, выглядывающий из полотенца. Нос дёрнулся. «Всё, — тихо сказал Альтаир пустой ванной. — Всё, Жучок. Готово». И в этом не было нежности. Было признание факта: процедура завершена. Пациент стабилен. Можно возвращаться в палату.