Cigarettes. Борис Павликовский

Лас-Вегас – ужасное место, когда живёшь тут всю жизнь, да ещё и где-то в пизде мира. И я говорю не про сверкающий Стрип с его казино, пьяными туристами и дешёвыми шоу. Я про настоящий Лас-Вегас. Пыльные улицы, обшарпанные торговые центры, бесконечная пустыня за окном и ощущение, что ты застрял в аквариуме, из которого нет выхода. Город, который высасывает из тебя всё, оставляя только пустоту и желание сбежать куда глаза глядят. Из друзей у меня только одна подруга – Элизабетт. И, честно говоря, мне больше и не надо. Дружим мы с ней ещё с садика, с тех самых времён, когда она поделилась со мной своим бутербродом с арахисовым маслом, а я в благодарность разбила нос Джареду Митчеллу, который дёргал её за косички. С тех пор мы не разлей вода. Она знает все мои секреты, даже самые тёмные и стыдные, те, которые я сама боюсь доставать на свет. Она изучила мой характер на все сто процентов, знает мои триггеры, мои привычки, мои глупые страхи. И, что самое главное, она понимает меня с полу-слова. Иногда мне кажется, что Элизабетт знает меня лучше, чем я сама. Её мама даже думала что мы лесбиянки, пока Элизабетт не привела домой парня и сказала, что она с ним уже трахалась. А сейчас я иду в самый дальний женский туалет. Тот, что находится в конце заброшенного восточного крыла школы, мимо старых спортзалов и кладовок с инвентарём. Идти до него как до Марса, но в этом и смысл. Там никогда никого не бывает. Никто не станет тащиться в такую даль, когда есть туалеты на каждом этаже. Это моё убежище. Моё тайное место. Я толкаю тяжёлую дверь, вхожу внутрь, и запах сырости и дешёвого чистящего средства ударяет мне в нос. Но сегодня к этому привычному амбре примешивается что-то ещё. Едкий, горьковатый дым. Я замираю на пороге. Прислонившись спиной к дальней стене, возле ряда пыльных раковин, стоит парень. Он лениво держит в пальцах сигарету, выпуская струйку дыма в потолок, и смотрит куда-то в пустоту. У него всклокоченные чёрные волосы, острые скулы, тёмные глаза, в которых пляшут странные огоньки, и этот его вид... Небрежный, даже чуть опасный, как у бездомного котёнка, который готов то ли укусить, то ли замурлыкать. «Вот еблан», - проносится у меня в голове. Реально, совсем мозгов нет? – Ты знаешь, что если узнают, что ты куришь, то тебя заставят обмывать всю школу до блеска? – говорю я, медленно подходя к нему. Мой голос звучит холодно и отстранённо. – Все четыре этажа, спортивные залы и, возможно, даже парковку снаружи. Зубной щёткой. Он даже не вздрагивает. Просто поворачивает голову, смотрит на меня с каким-то ленивым вызовом, и его губы растягиваются в кривой усмешке. – Ты думаешь, что я такой тупой? – его голос с лёгким акцентом, который я не сразу могу распознать, звучит хрипловато. – И вообще, как они узнают? Ты, что ли, настучишь? Он смотрит на меня так, будто мы играем в какую-то игру, правила которой знает только он. И это меня бесит. Я не в настроении для игр. Особенно сегодня. – Ну, если ты не увидел камеру, то, значит, не такой уж и умный, – я холодно указываю пальцем куда-то ему за спину, в тёмный угол под потолком, где мигает крошечный красный огонёк. Парень прослеживает за моим пальцем, и его лицо мгновенно меняется. Вся ленивая расслабленность исчезает, уступая место панике. – Blyat, – выругивается он на каком-то незнакомом мне, шипящем языке и резко, почти судорожно, начинает тушить сигарету о край раковины. Искры летят во все стороны. – Зачем тут вообще камеры поставили, а? Личное пространство должно быть вообще-то. Это же туалет! – он возмущается, выкидывая окурок в урну и нервно оглядываясь. – Чтобы такие, как раз такие как ты не употребляли всякую дичь, – отвечаю я, проходя мимо него к одной из кабинок. Я уже берусь за ручку двери, чтобы скрыться внутри, но парень не уходит. Он всё ещё стоит возле раковины, хмурый, напряжённый, и, видимо, лихорадочно думает, как ему в будущем оправдываться перед директором. Мне на это плевать. – А ты не думаешь, что те, кто следят за камерами, увидят, как ты будешь ссать? – вдруг выдаёт он, и в его голосе проскальзывает какая-то мальчишеская, глупая усмешка. Попытка сохранить лицо. Я закатываю глаза. – Идиот, они поставлены так, чтобы не было видно, что кто делает в кабинках, – цежу я сквозь зубы. – Вали отсюда, чумоход. – Можно было и повежливее, – буркает он, но с места не двигается. – Иди нахуй. Я реально сегодня не в настроении. С самого утра всё шло наперекосяк. Сначала я проспала, потом не успела позавтракать, на первом уроке получила порцию сарказма от Кларка, а на ланче поймала на себе осуждающий взгляд одной из чирлидерш, которая, кажется, обсуждала мой внешний вид со своими подружками. У меня внутри всё кипит, и этот курящий придурок – последняя капля. Какого чёрта он вообще до меня доебался? Я слышу, как его шаги, наконец, удаляются, а дверь с тяжёлым скрипом закрывается. Убедившись, что он точно ушёл, я захожу в кабинку и запираю за собой щеколду. Руки слегка дрожат. Я опускаюсь на колени возле унитаза. Благо, сюда действительно никто не ходит, и от них хотя бы не воняет дерьмом, только старой ржавчиной и хлоркой. Холодный кафель впивается в колени. Два пальца в рот, долой обед. * Даже об этом знала Элизабетт. Моя единственная подруга, мой личный дневник, моя совесть. Сколько раз она твердила, что мне стоит прекращать это дело, что я гроблю себя, что это ни к чему хорошему не приведёт. Она читала мне статьи, показывала фотографии, умоляла, плакала, злилась. Но я пропускала её замечания мимо ушей. Потому что этот внутренний голос, который нашёптывает мне, что я недостаточно хороша, что я толстая, что я никчёмная, оказывался громче. Всегда громче. Я быстро нажимаю на смыв, смывая улики, и на ватных ногах выхожу из кабинки, чтобы умыться. В зеркале отражается бледное, чужое лицо с красными, опухшими глазами. Тело начинает дрожать крупной, неконтролируемой дрожью. Я хватаюсь за край раковины, чтобы не упасть, и включаю холодную воду на полную мощность. Набираю полные ладони и плескаю в лицо, на шею, на волосы. Пытаюсь смыть с себя этот липкий стыд, эту мерзость, это чувство собственной никчёмности. – Твою мать, – раздаётся знакомый голос от двери. Я резко вскидываю голову и вижу его. Тот самый парень, который курил буквально две минуты назад, стоит, привалившись плечом к дверному косяку женского туалета. Его глаза широко распахнуты, и в них читается не насмешка, а что-то другое. Шок. , понимание, любопытство. Чёрт. Как я могла его не заметить? Я же слышала, как он ушёл! Или он только сделал вид, что ушёл, а сам стоял за дверью и ждал? Этот скользкий, наглый... – Сука, – шиплю я, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Я же говорила идти к чёрту. – Ты совсем с ума сошла, дура, – говорит он, но в его голосе нет прежней насмешки. Он какой-то притихший. Он делает шаг вперёд. – Ты что творишь? – Я хотя бы не курю в туалете и не нюхаю за школой, – огрызаюсь я. Удар ниже пояса, но мне сейчас плевать. Я хочу сделать ему так же больно и неловко, как сейчас мне. Он замирает. Его лицо каменеет. Я прекрасно знаю, о чём говорю, ведь видела его ни раз, как он с какими-то подозрительными личностями околачивается за спортивной площадкой и трёт нос после того, как они передают друг другу что-то из рук в руки. Спросите, почему не остановила? А на кой он мне сдался? Каждый выживает здесь как может. – Откуда ты знаешь? – его голос падает до шёпота. В нём появляется угроза, смешанная со страхом. – Я видела, и не раз, – отвечаю ему, глядя прямо в глаза. – Ладно, давай так. Я никому не говорю, что ты наркоша, а ты никому не говоришь, что я блюю по школьным туалетам. Это честная сделка. Никто никому ничего не должен. Он колеблется. Смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором перемешаны злость, стыд и что-то ещё, что я не могу распознать. Пауза затягивается, и я чувствую, как капли холодной воды стекают по моему подбородку на свитер. – Я подумаю, – наконец выдаёт он, скрещивая руки на груди. – Не «подумаю», а «да», – отрезаю я, вытирая лицо прямо о край своего растянутого серого свитера. – По рукам. Я направляюсь к двери, чтобы поскорее убраться отсюда, но парень всё так же стоит у прохода, загораживая выход. Он смотрит на меня, и в его взгляде больше нет ни лени, ни насмешки. Он рассматривает меня, будто видит впервые. И мне это не нравится. Абсолютно. Я делаю шаг к двери, и он внезапно протягивает руку, перегораживая мне путь. – Я Борис, – говорит он, и его голос звучит уже совершенно по-другому. Теплее. – Борис Павликовский. Я смотрю на его протянутую ладонь. У него длинные, музыкальные пальцы. Я на секунду колеблюсь, но затем вкладываю свою ледяную, всё ещё дрожащую руку в его. Его пожатие оказывается крепким и удивительно тёплым. – Эмили Браун, – сухо отвечаю я, выдёргиваю руку из его хватки и обхожу его, наконец вырываясь в тускло освещённый школьный коридор. – Это значит, что мы теперь лучшие подружки? – кричит он мне вдогонку, и я слышу в его голосе его прежнюю, идиотскую усмешку. Я поворачиваю за угол, в основной коридор, и на секунду останавливаюсь. – Мечтай, Павликовский! – бросаю я через плечо, не оборачиваясь. Но он не видит того, чего не должна была видеть я. Мои губы, помимо моей воли, тронула лёгкая, почти незаметная улыбка.

***

Pov: Борис – Борис Павликовский, пройдите в кабинет директора, – голос миссис Паттерсон, нашей учительницы по литературе, звучит как приговор, когда она заглядывает в класс прямо посреди её же собственного нудного урока. «Блять, это же мне пизда», — думаю я, откидываясь на спинку стула. Сердце падает куда-то в пятки. Сигарета. Чёртова камера. Чёртов женский туалет. Я слышу, как кто-то из одноклассников сзади тихонько присвистывает. Я показываю им за спиной средний палец, не оборачиваясь, и вразвалочку иду на выход. Внутри всё сжимается от паники, но снаружи, ни мускула. Я давно научился носить маску. Маску похуиста, которому всё нипочём. Иду на первый этаж, мимо шкафчиков, разрисованных дурацкими граффити, по тёмному коридору, который ведёт в административное крыло. В голове крутится одна мысль: как выкрутиться? Что сказать? Что это был не я? Что на записи ничего не разобрать? Что это двойник? Инопланетянин? Клон-убийца из будущего? Останавливаюсь перед массивной дубовой дверью с табличкой «Миссис Джонс, директор». Делаю глубокий вдох. «Фух, была не была. Не съест же она меня. Хотя кто знает...» Я толкаю дверь и вхожу в кабинет, мгновенно натягивая на лицо свою самую обаятельную улыбку. Миссис Джонс, женщина с острым, как ястребиный клюв, носом и стальным взглядом, восседает за своим столом, как королева на троне. – Добрый день, Миссис Джонс! – начинаю я, разыгрывая спектакль. – Рад вас видеть! Вы сегодня очень красивая! Вам невероятно идёт этот жакет, он так подчёркивает цвет ваших глаз! Миссис Джонс не ведётся ни на секунду. Она смотрит на меня поверх своих очков для чтения, и её взгляд может заморозить воду в стакане. – Павликовский, ты мне зубы не заговаривай, – отрезает она ледяным тоном. – Ты забыл что курить в учебном заведении запрещено? Или тебе напомнить, зачитав устав школы на трёх страницах? Я не первый раз тебя предупреждала. – Директор, извините, что так вышло, но это был не я! – я прижимаю руку к сердцу, делая самое честное и невинное лицо, на которое только способен. – Честное слово! Это какая-то ошибка. Меня подставили! – Дааа? – тянет она, скептически изгибая бровь. – Ты думаешь, что я совсем слепая? Или, может быть, ты думаешь, что я настолько глупа, чтобы поверить в эту дешёвую актёрскую игру? – Нет, Миссис Джонс, даже мысли о таком не было! Я вас глубоко уважаю! – я продолжаю гнуть свою линию. – Можете показать видео с камер? Я готов доказать свою невиновность. Я играю ва-банк. Я надеюсь, что камера висела под таким углом, что моего лица не было видно. Или что качество записи такое хуевое, что там все на одно лицо. На столе у Миссис Джонс стоит ноутбук. Она, не сводя с меня глаз, поворачивает его ко мне экраном и демонстративно нажимает на пробел. Видео начинает проигрываться. Качество, как назло, отличное. На записи я, собственной персоной, в идеальном ракурсе. Я стою, прислонившись к стене, и с наслаждением затягиваюсь сигаретой. А затем в кадре появляется она. Эмили Браун. Заходит в туалет, видит меня, подходит. Между нами завязывается безмолвный диалог, по которому ничего нельзя понять. «Ну всё, — думаю я. — Это конец. Меня исключат. Отец меня убьёт». – Миссис Джонс, на записи не я! – выпаливаю я с безумной надеждой в голосе. – Это кто-то очень на меня похожий! Миссис Джонс устало трёт переносицу. – Окей, Павликовский. Если ты так хочешь построить из меня дурочку, мы спросим у Мисс Браун, – произносит она и тянется к телефону на столе, чтобы вызвать Эмили с урока.

***

Pov: Эмили Браун Стою у доски, как пригвождённая, и решаю очередное бесконечное, нудное уравнение от этого зануды Кларка. Мел крошится в пальцах, голова гудит, а перед глазами до сих пор стоит картинка того, как парень, Борис, смотрел на меня в туалете. Я зла. На него, на себя, на весь этот дурацкий день. – Прошу прощения, Мисс Браун, – раздаётся от двери голос всё той же миссис Паттерсон, которая сегодня, видимо, работает гонцом. – Вас вызывают в кабинет директора. Срочно. Гнусный Кларк, который стоял у своего стола, поправляя очки, расплывается в мерзкой, торжествующей ухмылке. Он явно счастлив, что меня, одну из его нелюбимых учениц, вызывают на ковёр. – Ну что же вы, Эмили? Вас ждут великие дела, – цедит он с сарказмом. – Только не забудьте доделать уравнение. Надеюсь, после визита к директору у вас ещё останется на это время. Ненавижу его. Я выхожу из класса и со всей злостью, которая только есть во мне, хлопаю дверью так, что стёкла в ней жалобно дребезжат. Надеюсь, он подпрыгнул на стуле от неожиданности. Иду на первый этаж, тяжёлые шаги эхом отдаются в пустых коридорах. Все уроки сейчас в разгаре, поэтому в школе стоит гулкая тишина. Вхожу в кабинет директора, даже не постучавшись, и с порога выпаливаю: – Миссис Джонс, это не я поломала кран в спортзале! – мой голос звенит от раздражения и несправедливости. – Понятия не имею, кто это сделал, но вешать всех собак на меня... – Мисс Браун, – обрывает меня директриса, поднимая руку, – про кран я поговорю уже лично с вашими родителями… Сейчас совсем про другое. Я поднимаю глаза, которые до этого упорно сверлили пол, и вижу его. Павликовский собственной персоной. Он сидит на стуле для посетителей, забившись в угол, нервно улыбается и как-то по-идиотски мне машет рукой, будто мы с ним старые приятели. Честно, в тот момент мне захотелось просто развернуться, закрыть за собой дверь и молча пойти назад, в класс, на урок к Кларку. Решать это дурацкое уравнение до скончания веков. Но только не спасать этого чумохода, который уже втянул меня в свои проблемы. Но я вздыхаю, собираю волю в кулак и прохожу в кабинет. Опускаюсь на стул рядом с Борисом и кидаю на него вопросительный взгляд, который должен означать: «Какого чёрта ты меня в это впутал?». – Присаживайтесь, – сухо командует Миссис Джонс. – Миссис Джонс, могу я узнать, что, собственно, произошло? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и вежливо. – Скажите, Мисс Браун, – директриса подаётся вперёд, складывая руки в замок на столе, – кого вы увидели сегодня в дальнем женском туалете? Время замирает. Я чувствую, как Борис рядом со мной перестаёт дышать. Я перевожу взгляд на него. Он смотрит на меня с мольбой и ужасом. А затем я снова смотрю на Миссис Джонс. В моей голове проносится вихрь мыслей. Я быстро перебираю в памяти всех парней в школе, которые одеваются похоже на Бориса, у которых тёмные волосы. И тут в моей голове вспыхивает лицо. Том Шерил. Мерзкий тип из выпускного класса, которого уже не раз ловили на том, что он курит в туалете. – Тома Шерила, – говорю я твёрдым, уверенным голосом, глядя Миссис Джонс прямо в глаза. – Это был он. Я знаю его, мы живём по соседству. Борис рядом со мной тихо, почти беззвучно выдыхает. Я чувствую, как напряжение, исходившее от него волнами, немного спадает. – Вы уверены? – переспрашивает директриса, и её глаза буравят меня насквозь. – Это очень серьёзное заявление, Мисс Браун. – Да, уверена. На все сто процентов, – я не отвожу взгляда. – Я не могла его ни с кем перепутать. – То есть, вы хотите сказать, – медленно, с расстановкой произносит Миссис Джонс, указывая на застывший на ноутбуке кадр, – что на этом видео не Павликовский, а Шерил? Что вы видите здесь не мистера Павликовского, который сидит сейчас рядом с вами, а другого ученика? – Да, всё верно, – я киваю, скрещивая руки на груди. – А вы хотите сказать, что я могу перепутать своего... лучшего друга с каким-то там Шерилом? – я делаю акцент на слове «лучшего друга» и обиженно смотрю на директрису, как будто она только что нанесла мне личное оскорбление. – Мы с Борисом знакомы сто лет. Я его из тысячи узнаю. Это не он. – А с кем вы потом разговаривали в коридоре, уже после туалета? – не унимается директриса, сверяясь с какими-то пометками в своём блокноте. – С Элизабетт, – мгновенно выпаливаю я. – С Элизабетт Купер. Она моя подруга. Она пришла узнать, куда я пропала, потому что я долго не возвращалась с ланча. Можете у неё спросить. Миссис Джонс долго смотрит на нас обоих. Её взгляд мечется от меня к Борису и обратно. Я вижу, как в её глазах борются разочарование и недоверие. Ей очень хочется, чтобы виноватым оказался именно Борис. Но против наших показаний у неё ничего нет. На видео мы общались, но она не может узнать, о чём. – Ладно, – наконец, сдаётся она, и в её голосе слышится усталость. – Вы свободны. Оба. Проваливайте с глаз моих долой. Я вижу, как на её лице проступает расстройство. Она была уже почти уверена, что поймала Павликовского за руку, а тут такое разочарование. Мы одновременно встаём со стульев и, не оборачиваясь, направляемся к выходу. Мы с Павликовским идём назад, в сторону своих классов. В коридорах всё так же тихо, уроки продолжаются. Я иду, уткнув нос в пол, разглядывая трещины на старом линолеуме, и чувствую, как Борис, идущий рядом, буквально сверлит меня взглядом. Я спиной чувствую его взгляд. Он не отводит от меня глаз, и это нервирует. – Спасибо, – вдруг раздаётся едва слышный шёпот. Так тихо, что я поначалу думаю, что мне послышалось. Я поднимаю голову и поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня, но уже без своей обычной наглости. В его тёмных глазах искренняя, неподдельная благодарность. – Будешь должен, мой Павликовский, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю подумать. Боже, зачем я это ляпнула? Он резко останавливается. Его глаза становятся ещё шире. – Как ты меня назвала? – переспрашивает он, и в его голосе слышится возмущение, смешанное с надеждой. – Повтори, пожалуйста, а то я, знаешь ли, уж очень плохо услышал. Проблемы со слухом. Он наигранно прикладывает ладонь к уху, наклоняясь ко мне, и я вижу, как его смуглая кожа покрывается румянцем. Его чёрные, вечно падающие на глаза волосы немного прикрывают это, но от меня не скрыться. Он краснеет. Борис Павликовский, самоуверенный нахал и наркоман, краснеет, как школьница. – Говорю, сходи к лору, ушную пробку вытащи, Павликовский, – уже почти с криком говорю я ему, стоя с широкой, открытой улыбкой, глядя в его глаза. Он улыбается мне в ответ. Настоящей улыбкой, не кривой и не насмешливой, а тёплой и мальчишеской. И я чувствую, как внутри меня, в этом бесконечном сером дне, полном тоски и ненависти к себе, что-то меняется. Что-то становится чуточку светлее. Лас-Вегас ужасное место. Но, может быть, не всё в нём так уж безнадёжно.