Photos that I saved. Майлс Фэйрчайлд

Школа Вестминстера. Одна из самых престижных, старейших и лучших школ во всей Великобритании. Её каменные стены, увитые плющом, помнят королей, поэтов и будущих премьер-министров. Готические арки, витражные окна, бесконечные коридоры, пропахшие старой древесиной, воском для полов и вековой историей. Каждый камень здесь дышит величием. И я ненавижу здесь каждый грёбаный камень. Мои родители - богачи. Старые деньги, фамильное дело, особняк в Ливерпуле с садом, который больше, чем футбольное поле. Они живут там, в своём идеальном, вылизанном мире приёмов, званых ужинов и благотворительных балов, а я торчу здесь, в этой позолоченной клетке, за сотни миль от дома. И всё из-за того, что они хотят, чтобы у меня было «лучшее образование». Чтобы я «вышла в люди». Чтобы продолжила «династию». Я говорила им. Сколько раз я говорила. Умоляла, плакала, скандалила, писала длинные, на десять страниц, письма. Я объясняла им, что мне не нужно никаких царских школ, никаких этих Вестминстеров и Итонов. Я хотела поступить в самую обычную, ничем не примечательную школу в Ливерпуле. Туда, где учатся мои друзья. Туда, где я могла бы быть нормальным подростком, а не экспонатом в музее. В Ливерпуле у меня был друг Райен и подруга Роза. Они были двойняшками, братом и сестрой. Мы выросли вместе на одних и тех же улицах, знали друг друга с пелёнок. Райен, высокий и вечно взъерошенный, всегда защищал меня от местных задир и учил лазать по деревьям. Роза, с её огненно-рыжими волосами и миллионом веснушек, была моей второй половинкой, человеком, которому я могла рассказать абсолютно всё. Сейчас мы ещё общаемся, но только на каникулах или при помощи писем. Бумажных, настоящих писем. Я храню их все в шкатулке под кроватью, перевязанные ленточкой, и перечитываю, когда становится совсем невмоготу. Но письма - это не то же самое, что сидеть на крыше гаража Райена и смотреть на звёзды, болтая о всякой ерунде. В этой школе у меня нет друзей. Вообще. Ни одного человека, с которым я могла бы сесть за один стол, не чувствуя неловкости. Но знаете, меня это даже не очень расстраивает... Ну, может, чуточку. Совсем капельку. Я научилась убеждать себя, что одиночество -это мой выбор, а не приговор. Что мне и одной неплохо. Что книги заменяют людей. Что я самодостаточна. Но иногда, особенно по ночам, когда ветер завывает в старых каминных трубах, эта ложь трещит по швам. Раньше, с первого по четвёртый классы, я дружила с девочкой по имени Дженифер. Она была моим единственным лучиком света в этом мрачном замке. У неё были смешные косички, которые она всегда заплетала по-разному, и заразительный смех, от которого даже у самых строгих учителей дёргался уголок губ. Мы всё делали вместе: делили ланч, списывали друг у друга домашку, строили планы на будущее и мечтали, как однажды сбежим из этой школы и отправимся путешествовать по миру. Но после весенних каникул в четвёртом классе она не вернулась. Я ждала её на платформе, высматривала в толпе учеников, но её не было. Позже, спустя неделю гнетущей тишины и неопределённости, я узнала, что она умерла. Причиной стало то, что её сбила машина, когда она переходила дорогу со своей мамой. Прямо на пешеходном переходе. Какой-то пьяный водитель, который даже не заметил ребёнка. Меня тогда это, конечно, повергло в шок. Мир на несколько недель стал чёрно-белым, потерял все краски и звуки. Я не могла есть, не могла спать, не могла учиться. Я винила себя за то, что не попрощалась с ней как следует перед каникулами. Что мы поссорились из-за какой-то ерунды в последний учебный день. Но время удивительная и жестокая вещь. Оно лечит, даже когда ты этого не хочешь. Я всё же как-то смирилась с её смертью. Смирилась настолько, насколько вообще можно смириться с потерей друга в десять лет. После этого события у меня так и не появлялись друзья. Будто внутри что-то сломалось. Какой-то важный механизм, отвечающий за доверие и близость, заржавел и перестал работать. Со мной, конечно, пытались подружиться девочки из параллельных классов, да и знакомых у меня в этой школе со временем набралось много. Я знаю всех по именам, со всеми вежливо здороваюсь в коридорах. Но во что-то большее, чем просто «знакомые», это никогда не перерастало. Я сама возводила эти стены. Сама держала всех на расстоянии вытянутой руки. Потому что терять людей было слишком больно. Сегодня я, как обычно, сижу одна в огромном, гулком обеденном зале, больше похожем на трапезную средневекового замка. Высокие сводчатые потолки теряются в полумраке, длинные дубовые столы натёрты до блеска, а с портретов на стенах сурово взирают какие-то древние выпускники в париках. Я монотонно ковыряю вилкой свой ланч безвкусную рыбу с овощами, и стараюсь ни на кого не смотреть. Это мой привычный ритуал. Спрятаться за книгой, сделать вид, что я очень занята, и ни с кем не пересекаться взглядом. Но сегодня мой взгляд за что-то цепляется. За столиком напротив, в нескольких футах от меня, сидит парень. Я никогда раньше его не видела. На вид ему примерно столько же лет, сколько и мне. Первое, что я замечаю, это его волосы. У него потрясающе красивые, густые, чёрные кудрявые волосы, которые обрамляют его лицо и беспорядочно падают на лоб. Он одет в уже поношенный, видавший виды бордовый свитер с протёртыми локтями, который явно велик ему на размер. Он низко опустил голову, уставившись в свою тарелку с супом, и большинство его кудряшек закрывают его лицо, словно занавес. Я замечаю, как к его столику направляются двое парней. Один - коренастый, с бычьей шеей и жирными, сальными волосами, зачёсанными назад. Второй - его тень, тощий и вертлявый, с крысиным лицом и бегающими глазками. Они не выглядят как его друзья. Совсем. В их походке, в их ухмылках есть что-то хищное, угрожающее. Я чувствую, как внутри зарождается беспокойство, и сердце начинает биться чаще. Хотя это, конечно, не моё дело. Кто я такая, чтобы вмешиваться? Внезапно всё происходит очень быстро. Толстый парень подбегает к кудрявому сзади, хватает его за запястья и с силой выворачивает их за спину, чтобы тот не мог дёргаться и сопротивляться. Кудрявый парень испуганно вскрикивает, пытается вырваться, но толстяк держит его мёртвой хваткой. А его тощий подпевала в это время насильно хватает беднягу за волосы и резким, грубым движением окунает его лицом прямо в тарелку с обедом. Это был куриный бульон. Горячий, судя по пару, поднимающемуся от тарелки. Кудрявый парень хрипит, захлёбывается, брызги летят во все стороны, а эти уроды громко, мерзко ржут, наслаждаясь своей властью и его унижением. Весь обеденный зал затихает, но никто не вмешивается. Кто-то отводит глаза, кто-то делает вид, что ничего не замечает. Мне хочется кричать. Мне хочется вскочить, броситься к нему, оттолкнуть этих подонков. Но я застыла на месте. Знаете... я очень, очень хотела ему помочь, но я была ещё той трусихой. Всегда была. Я боялась. Боялась, что они обратят внимание на меня. Боялась, что стану следующей жертвой. Боялась, что сделаю только хуже. Я смотрела, как кудрявый парень, кашляя и отплёвываясь, пытается вытереть лицо рукавом свитера, а эти двое уходят прочь, всё ещё смеясь и хлопая друг друга по плечам. И в этот момент внутри меня что-то перемкнуло. Какой-то предохранитель, годами дремавший в груди, сгорел. «Так, Эми, нужно собраться, — мысленно приказала я себе, чувствуя, как дрожат колени. — Сделай хотя бы один раз в жизни что-то полезное. Хотя бы один чёртов раз не будь трусихой». Я резко отодвинула стул, так что ножки противно скрипнули по каменному полу, и подскочила из-за столика. Кровь шумела в ушах. В голове крутилась только одна паническая мысль: «Боже, и что же мне сказать им? Что я вообще могу им сказать? Я — никто. Меня даже не заметят...» Но ноги уже сами несли меня вперёд. Я подошла к тем двоим, которые уже удалялись, перегородила им путь. – Вы совсем с ума сошли, придурки?! – выкрикнула я, набравшись смелости, которую я и не знала, что имею. Мой голос звенел от гнева и страха одновременно. – Я директора сейчас вызову! Я всё видела, у меня свидетелей полный зал! Вас обоих исключат к чёртовой матери! Мои ноги начало подкашивать, они будто стали ватными, неспособными держать вес моего тела. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я вцепилась ногтями в ладони, чтобы хоть немного унять дрожь. Толстый парень, тот самый, что окунал бедняжку в бульон, медленно повернулся ко мне. Его маленькие, заплывшие жиром глазки презрительно оглядели меня с ног до головы. – Пошла отсюда, чмырила обосанная, – вскрикнул он, брызжа слюной. – Ты кто вообще такая? Чего ты вякаешь? Иди куда шла, пока и тебе не досталось. – Что здесь происходит?! Отошли от него! Немедленно! – раздался громкий, властный окрик. Это была миссис Харрисон, наша учительница по истории, которая как раз проходила мимо обеденного зала и увидела всю эту безобразную сцену. Увидев учителя, толстяк и его прихвостень сразу стушевались. Они быстро отпрянули от кудрявого парня, но толстяк, проходя мимо него, наклонился к самому его уху и злобно прошипел, понизив голос, чтобы услышал только он: – Тебе повезло, гадёныш. Но это ещё не конец. Вечером я тебе устрою настоящее веселье. Попомни моё слово. Ты у меня кровью умоешься. Меня передёрнуло от этого шёпота. Эти слова звучали как настоящее обещание. Как приговор. Те уроды побыстрее ретировались, скрывшись за массивными дубовыми дверями, а я, не помня себя, подсела за столик к кудрявому парню. Он всё ещё сидел неподвижно, опустив голову, и с его влажных кудрей на скатерть капали капли бульона. Пахло курицей и унижением. – Хей... – тихо, почти шёпотом, позвала я. – Всё в порядке? У меня есть салфетки, они чистые. Вот, держи. Тебе нужно вытереться, ты весь мокрый. Я протянула ему стопку бумажных салфеток, которые всегда носила с собой в кармане пиджака. Парень медленно поднял голову. Впервые я увидела его лицо. Тонкие, аристократичные черты, бледная, почти прозрачная кожа, и глаза. Огромные, глубокие, тёмные. В них была такая боль, такая застарелая, затаённая печаль, что у меня перехватило дыхание. На его щеке был небольшой порез, видимо, от края тарелки. – Я Эмили Браун, – я попыталась улыбнуться и протянула ему руку для знакомства. – Мы с тобой, кажется, не знакомы. Я в параллельном классе учусь. Парень перевёл взгляд на мою протянутую ладонь. Посмотрел на неё с таким видом, будто это была какая-то диковинная, невиданная вещь. Потом поднял глаза на меня, изучая моё лицо. А потом снова опустил взгляд на руку. – Майлз Фэйрчайлд, – буркнул он себе под нос, не пожав руки в ответ, и резко отвернулся, уставившись в стену. В его голосе не было ни капли благодарности. Только холод и отстранённость. Меня пробрал жгучий стыд, который горячей волной поднялся от шеи к щекам. Я неловко убрала руку, чувствуя себя полной дурой. Зачем я вообще подошла? Кому нужна моя помощь? – Мне вообще не нужна была твоя помощь, – тихо, почти беззвучно произнёс Майлз, всё так же глядя в стену. – Я бы и сам справился. Не надо было лезть. Я почувствовала, как во мне закипает злость. Злость на него, на этих хулиганов, на всю эту чёртову школу. Но больше всего, на его упрямство и неблагодарность. – Да, конечно, – ядовито ответила я, подаваясь вперёд. – Ведь захлебнуться и задохнуться в курином бульоне на глазах у всей школы — это намного лучше, чем принять помощь от кого-то. Отличный план, Майлз, просто блестящий. Тебе нужно было просто глубже вдохнуть. Я уже собиралась встать и уйти, обиженная и злая, как вдруг увидела, что уголок его губ дрогнул. Медленно, неверяще, он повернул голову ко мне. И на его лице, вопреки всему, появилась слабая, едва заметная, но всё же улыбка. – Скажи честно, Эмили Браун, – он впервые произнёс моё имя, и от этого у меня внутри всё перевернулось. – Я в этом чёртовом бульоне выгляжу очень жалко? Я выдержала паузу, внимательно разглядывая его. Кудри, прилипшие к вискам, капли бульона, стекающие по подбородку, покрасневшие от горячего супа щёки. – Ну, как сказать... – начала я, стараясь сдержать улыбку. – Ты выглядишь как человек, которого только что окунули в куриный суп – я криво улыбнулась. Майлз моргнул. А затем тихо рассмеялся. Настоящим, живым смехом, который, казалось, удивил даже его самого. И от этого смеха у меня на душе вдруг стало так тепло, как не было уже очень, очень давно.

***

19:03 Я сидела в своей крошечной, холодной комнате общежития, сгорбившись над столом у окна, и пыталась делать домашнее задание по латыни. Строки Цезаря расплывались перед глазами, никак не желая складываться в осмысленный текст. За окном уже сгустились вечерние сумерки, окутывая древние здания школы синеватой дымкой. Я отложила перо и потёрла уставшие виски. Вдруг голову пронзила резкая, острая боль. Такая сильная, что я вскрикнула, схватившись за виски. Будто кто-то начал резать мой череп изнутри тупым ножом. Перед глазами всё поплыло, а в ушах зазвенело. И в этом шуме, в этой агонии, я вдруг с пугающей, кристальной ясностью вспомнила слова того толстяка, сказанные шёпотом на ухо Майлзу: «Тебе повезло, гадёныш... Вечером я тебе устрою настоящее веселье». Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, лихорадочно и гулко. Я не знала, где сейчас Майлз, в какой он комнате, и что он делает. Но я точно, без тени сомнения знала, что ему нужна помощь. Прямо сейчас. Эта мысль была не логической, она была будто первобытной, как животный страх. Я сорвалась с места, даже не накинув пальто, и выбежала из комнаты. В коридорах общежития было пусто и тихо, только ветер гудел в старых переплётах окон. Первое, что пришло в мою воспалённую голову: Лес. Тот самый тёмный, густой лес, что начинался сразу за восточным крылом школы. Кладовая старого садовника, где мы прятались с Дженифер в детстве. Пруд. Заброшенный, тёмный пруд в самой чаще. Голову снова пронзила боль, на этот раз ещё сильнее, заставив меня пошатнуться и ухватиться за стену. Но вместе с болью пришла и абсолютная уверенность. Пруд. Это точно он. Я должна бежать к пруду. За школой у нас был красивый, живописный лес, который днём выглядел как иллюстрация к сказке: солнечные лучи пробивались сквозь кроны дубов, повсюду бегали белочки, а иногда можно было увидеть даже зайчиков и оленей. Но ночью этот лес превращался в мрачный, пугающий лабиринт. Я была не уверена, что успею добежать до пруда вовремя, но я знала этот лес как свои пять пальцев. Мы с Дженифер исходили его вдоль и поперёк, знали каждую тропинку, каждый овраг, каждое поваленное дерево. Эти знания сейчас были моим единственным оружием. И вот я бегу. Ветки хлещут по лицу, оставляя царапины на щеках. Ноги проваливаются в грязь и прошлогоднюю листву. Я перепрыгиваю через поваленные стволы, продираюсь через кучу колючих кустов ежевики, которые рвут мои чулки в клочья. Лёгкие горят огнём, но я не останавливаюсь. Я не могу остановиться. Снова головная боль, тупым эхом отдающаяся в затылке, и я понимаю, что я уже близко. Совсем рядом. Я выбегаю из густого подлеска и оказываюсь на небольшой поляне, освещённой лунным светом. И вижу пруд. Его тёмная, неподвижная гладь блестит, словно чёрное зеркало. А возле самого берега я замечаю их. Три фигуры. Тот самый толстяк, чьё имя я так и не узнала, стоит, сжимая в одной руке коробок спичек, а в другой небольшую стопку каких-то бумаг. Его тощий подпевала держит Майлза, заломив ему руки за спину и крепко удерживая на коленях на мокрой траве. Я прячусь за стволом старой ивы и замираю, боясь выдать себя раньше времени. – Я же обещал тебе веселье, Фэйрчайлд, – голос толстяка сочится ядом и предвкушением. Он чиркает спичкой, и в темноте вспыхивает маленький, зловещий огонёк. – Что же ты молчишь? Не рад меня видеть? Я вижу, как он подносит спичку к фотографиям, которые держит в руке. Бумага вспыхивает, и я слышу, как Майлз издаёт сдавленный, полный отчаяния звук. Это не крик. Это вой. Раненого зверя. – Нравится? – мерзко усмехается толстяк, поджигая следующий снимок. – Смотри, как красиво горит. Ой, а кто это тут у нас такой маленький и счастливый? Неужели ты? С папочкой? Как мило. Интересно, а твой папочка сейчас на тебя с небес смотрит? Видит, какой ты жалкий и беспомощный? Майлз резко дёргается. Я вижу его лицо, искажённое болью и яростью. По его щекам текут слёзы, смешиваясь с грязью. Видимо, эти фотографии были невероятно, дороги для него. Это всё, что у него осталось. – Заткнись! – хрипит Майлз, пытаясь вырваться из захвата. – Заткни свою пасть! Но толстяк только смеётся и достаёт из стопки очередное фото. Майлз поворачивает голову, и в этот момент наши взгляды встречаются. Я вижу в его глазах такую муку, такую бездонную, бесконечную боль, какой не видела никогда ни у кого. В его взгляде читается безмолвная мольба. И тут Майлз, издав гортанный, дикий крик, резко бьёт затылком в лицо тому парню, который его держит. Слышится хруст. Тощий взвывает, отпускает его руки и хватается за свой разбитый нос. Майлз, воспользовавшись секундным замешательством, вскакивает на ноги и в один прыжок набрасывается на толстяка. Он сбивает его с ног, и они вдвоём падают на землю. Фотографии разлетаются в разные стороны, а Майлз садится сверху на своего обидчика и сжимает руки на его жирной, потной шее. – Фэйрчайлд, ты что, озверел?! – хрипит задыхающийся толстяк, пытаясь оторвать от своей глотки его пальцы. Его лицо багровеет, глаза вылезают из орбит. – Отпусти! Ты меня задушишь! Я вижу, как побелели костяшки пальцев Майлза, как напряжены все мышцы его тела. Он не отпустит. Он действительно убьёт его. И я понимаю, что ещё секунда и случится непоправимое. – Майлз! – что есть мочи кричу я, выбегая из своего укрытия, и бросаюсь к нему. Я падаю на колени рядом с ними, хватаю Майлза за плечи и пытаюсь оттащить от полумёртвого толстяка. – Майлз, остановись! Пожалуйста! Он не реагирует. Его глаза остекленели, он не слышит меня. Он сейчас где-то далеко, в своём аду. – Майлз, посмотри на меня! – я хватаю его за лицо, заставляя повернуть голову и встретиться со мной взглядом. – Я, конечно, могу согласиться с тем, что этот кусок дерьма заслуживает смерти. Даже больше, чем смерти. Но тебя потом посадят за него, понимаешь? Наши глаза встречаются. Мои полные слёз и страха за него. И его пустые, а затем, постепенно, в них возвращается осознание. Он видит меня. По-настоящему видит. И медленно, очень медленно, разжимает пальцы. Толстяк, хрипя и кашляя, отползает в сторону, жадно хватая ртом воздух. Те идиоты, подхватив друг друга, быстро бегут прочь, в сторону школы. Тощий прижимает к лицу окровавленный рукав, а толстяк, спотыкаясь и падая, орёт что-то нечленораздельное. Вероятнее всего, побежали жаловаться. Не удивительно. Майлз, оставшись один, рушится. Его ноги подкашиваются, и он падает на колени в мокрую траву. Плечи его дрожат. Я падаю рядом с ним. Он поворачивает ко мне голову и смотрит на меня. В его глазах больше нет ни ярости, ни холода. Только бесконечная, всепоглощающая боль и просьба. Просьбв о поддержке. И я решаю, что лучшее, что я могу сейчас сделать, это просто обнять его. Я подаюсь вперёд и заключаю его в объятия, прижимая к себе так крепко, как только могу. Я чувствую, как его тело сотрясается от беззвучных рыданий. Он утыкается лицом в моё плечо и, наконец, позволяет себе заплакать. Он не был против. Он обнял меня в ответ так, будто я была единственной опорой в рушащемся мире. Мы так сидели на берегу тёмного пруда и просто молчали. Слова были не нужны. Ветер шумел в кронах деревьев, а где-то вдалеке ухала сова. В траве, рядом с нами, валялись обгоревшие, но не до конца сожжённые клочки бумаги. Я опустила взгляд и увидела один из них. Это была фотография. Обгоревшая по краям, покрытая грязью, но всё ещё различимая. На ней был маленький мальчик с теми же самыми густыми, непослушными кудрями, что и у Майлза сейчас. Он сидел на плечах у взрослого мужчины, который широко и счастливо улыбался, глядя в камеру. Его отец. Я молча подняла этот обгоревший кусочек прошлого и аккуратно, бережно вложила его в ладонь Майлза. Он сжал пальцы вокруг снимка так, будто это была самая большая драгоценность в мире. И мы продолжали сидеть молча, пока луна освещала нас своим холодным, но таким утешительным светом. Я поняла в этот момент, что, кажется, у меня, наконец, снова появился друг.