Глава 4. Заявка № 42-В: Инцидент с Тканью Забвения

Текст от лица «Наблюдателя»: В Министерстве Магии забывали многое: обещания, лица, причины войн. Но некоторые вещи забывать было нельзя. Именно для них в Отделе Тайн и хранилась Ткань Забвения — кусок тумана, запертый в свинцовой клетке. Пока он был заперт, всё было спокойно. Но однажды клетка открылась. Заявка поступила не из отдела, а от самого Фоули. Его голос в трубке был непривычно резким, почти паническим: — Костогрыз? Немедленно на уровень девять. Код «Белая страница». Прихватите... прихватите того, кто помнит. Команда спустилась в лифте, который на уровне девять издал тихий, испуганный звон. Коридор Отдела Тайн был пуст, но не так, как при нашествии Тишины. Та пустота была активной, пожирающей. Эта — была последствием. Воздух был густым и сладким, пахнущим старыми книгами, которые никто никогда не откроет. — Чувствуете? — Фен потер виски. — У меня впечатление, будто я только что родился. И уже успел всё забыть. Руби молча указала на стену. На идеально отполированном чёрном камне кто-то кристаллом памяти нарисовал стрелу и крупными буквами: «НЕ ЗАБЫВАТЬ: ВЫ ЗДЕСЬ». Рядом валялся обломок того же кристалла. — Фоули оставил вехи, — хрипло констатировал Костыль. — Значит, ситуация хуже некуда. Он сам борется с провалами в памяти. Они двинулись по стрелам. Каждая следующая была начертана более дрожащей рукой: · «ТКАНЬ СВОБОДНА» · «ОНА НЕ СТИРАЕТ ПРЕДМЕТЫ. ОНА СТИРАЕТ ИХ ОТСЮДА» · «Я ИДУ ЗА ПОДМОГой. ЕСЛИ ВСТРЕТИТЕ МЕНЯ, НАПОМНИТЕ МНЕ, КТО Я» Фен сглотнул. — Она стирает саму память о вещах? Как мы можем бороться с тем, о чём не можем помнить? — Не помнить можешь ты, — Костыль остановился перед дверью в главный зал. — А я помню. Руби, статус. Руби провела рукой по дверному косяку. Её пальцы нащупали шершавый, холодный участок. Не камень, не металл. Ничто. — Активна. Голодна. Они вошли внутрь. Зал Отдела Тайн был местом, где понятия «пол» и «потолок» были условностями. Сейчас же условностью стала и реальность. По залу плыли клочья бледного, молочного тумана. Там, где он касался стеллажей с артефактами, не оставалось пустоты. Оставалось... ничего. Стеллаж был на месте, но взгляд соскальзывал с него, не цепляясь. Разум отказывался признавать его существование. — Смотрите! — Фен указал на один из клочьев. Внутри него угадывались очертания скрижали с пророчеством. Ткань коснулась её, и Фен вдруг почувствовал, как из его головы уплывает название пророчества, а затем и сам факт, что он когда-либо о нём слышал. — Она пожирает историю, — прошептал он в ужасе. — По кусочкам... — Не суетись, — Костыль схватил его за плечо. — Первое правило борьбы с Тканью: не смотри на неё. Смотри на то, что осталось. Руби, приманка. Старая, с прошлого раза. Руби кивнула и достала из мешка нечто, что Фен не мог разглядеть. Его взгляд упорно соскальзывал. Это был небольшой предмет, завернутый в ткань. — Что это? — Неважно, — бросил Костыль. — Главное, что Ткань это помнит. Мы подкинули ей это в прошлый раз, в семьдесят первом. Она это ненавидит. Руби резким движением швырнула свёрток в центр зала. Он приземлился, и бледные клочья тумана вдруг ринулись к нему со скоростью голодной акулы. Они облепили его, пытаясь стереть, поглотить, забыть. Но не могли. Память о этой приманке, о её «невкусности», оказалась сильнее. Пока Ткань была сконцентрирована на приманке, Костыль подошёл к свинцовой клетке. Дверца была сорвана. Рядом валялся странный инструмент, который Фен тоже не мог разглядеть. — Фоули пытался её загерметизировать, но Ткань стёрла память о том, как это сделать. Идиот. Всегда нужно оставлять инструкции для самого себя. Он не стал искать инструменты. Он достал свой монтирок «Отвернись-ка», вставил его в паз на клетке и повернул с таким скрипом, будто проворачивал саму ось времени. Механизм щёлкнул. Клетка была закрыта. В тот же миг приманка, которую не могла стереть Ткань, исчезла. А бледный туман, лишённый цели, медленно и нехотя начал втягиваться обратно в клетку, словно желе в банку. Через несколько минут в зале снова можно было думать. Фен с облегчением вспомнил, как зовут его родителей. — Что... что это была за приманка? — спросил он, чувствуя, как его разум наконец-то проясняется. — Не твоё дело, — отрезал Костыль, проверяя замок. — Это из наших старых запасов. То, что нельзя забывать, но лучше никогда не вспоминать. Руби молча подошла к тому месту, где лежал инструмент, которым вскрыли клетку. Она не стала его поднимать. Она просто посмотрела на Костыля. Тот тяжело вздохнул. — Вижу. Инструмент не наш. Кто-то специально открыл клетку. Хотел устроить тотальный сброс памяти. Фен замер. — Кто? И... зачем? — Тот, кому мы кость в горле, пацан, — Костыль мотнул головой в сторону выхода. — Кому-то очень не нравится, что в этом Министерстве есть трое, кто помнит ВСЁ. Даже то, что должно было быть стёрто. На обратном пути в подвал Фен молчал. Он смотрел на спины своих наставников и понимал: их работа — это не только чинить. Это — помнить. И теперь он часть этого. Он — живой носитель памяти, которую кто-то хочет уничтожить. Он был больше чем уборщиком. Он был хранителем. И эта мысль была одновременно страшной и прекрасной. Руби не стала поднимать взломщик печатей — тот самый инструмент, которым вскрыли клетку. Она лишь обвела его кристаллом памяти и показала Костылю на идеальную, лишённую каких-либо следов рукоять. — Его работа, — хрипло констатировал Костыль. — Больше некому. Только у него руки так дрожат от ненависти к любым отпечаткам. — Чья работа? — не понял Фен. — Того, кто хочет сделать из Министерства стерильную операционную. Выжечь все воспоминания, как раковые клетки. Его имя... ты его скоро узнаешь.