Первые воспоминания

В мелодичных всполохах красного, желтого, многочисленного зеленого и редкой позолоты, отсчитывалось возымевшее важность время. Перетекало из рук в руки, пятная игральные карты, сочилось в высокие тонкие бокалы, где игристое шипело и пузырилось от восторга. Все пробиралось ближе к барной стойке, через неё неумолимо вверх и вниз. Одним лишенным легкости падением, подобным тому, как обрушивался в шуме водопад, только воды не было, один свет. Теперь выкрученный на максимум, полыхавший под потолком и у зашторенных окон. Свет, любезно сдобренный мягкостью бархата, скрывался в очищенном старом ковре. По которому даме ходить было неудобно, высокие каблуки постоянно покачивались на ворсе, растрачивалось равновесие. Не находилось совсем и вовсе, потому что Грейс великодушно продолжала свой танец. В лучах света и протянутой под потолком желтой гирлянды, она была до пьянящего великолепной. Когда никто не смотрел на неё, такую увлеченную, раскрепощенную, плавно изгибающуюся в танце. Кроме Леона, подпиравшего рукой барную стойку, потому что его взгляд для неё вот уже бесчисленный раз стал привычным. И она не пугалась его, обнаруживая на себе. Подманивала ближе пальчиком и рукой, игриво выставленной на показ ножкой в вырезе искрящегося зеленого платья. Мужчина лишь покачивал на эти требовательные попытки головой, отпивал портвейн из неподходящего бокала, и мысленно просил, чтобы песня не заканчивалась. Ведь она вытесняла весь шум в его голове до проскуленного оборванного смертью отголоска. Очередная миссия числилась удачной в отчетах, в его наскоро написанном рапорте, в его толстой памятной книжке. Но не на руках, которые гадкими от горячей крови стали. Красными и липкими, он пытался вымыть их множество раз с мылом, что теперь саднило кожу и покалывало в тонких десятках порезов от кухонной металлической губки. Их вида, выворачивающего воспоминания, не выдержал и бросился навстречу этому вечеру, как никогда раньше. Чтобы Грейс заметила его покрасневшие ладони, провела по ним пальчиками задумчиво, загадочно, и оставила все ненужные слова при себе. Леону не хотелось ни единого из них слышать, пусть они бы были и правильными. Или лживыми, подобными тем словам, которые он собственноручно каждый раз ровно выводил на разлинованной бумаге. Грейс промолчала, повела плечами, роняя с них тонкий просвечивающий в усиленном свету шарф, и мягко спустилась с высокого барного стула. Оказалась под всеми лампами одна, как специально для него. Изящный маневр к привлечению внимания. Самое подходящее средство из всех, что Леон успел за годы в одиночестве перепробовать. – Тебе не кажется, что твой напиток не подходит к вечеру? – Грейс тяжело облокотилась к барной стойке, обмахивая покрасневшие щеки нарочито сильно ладонями. Прислушалась к поменявшейся песне, сморщила носик и не нашла нигде своего бокала. Она не заказывала в этом вечере выпить, не успела просто. Леон вошел в темноту поскрипывающих дверей за ней следом, сбрасывая с пиджака пригоршни подтаявших снежинок. Грейс даже не заметила этого, тотчас ответив на его едва заметную улыбку. На его взгляд, на руках задержавшийся без жалости. К себе, потому что иначе бы она его жалеть начала, без определенной к тому надобности. И Леон повел её руку в сторону музыки, а Грейс не смогла не согласиться. – Ты права, стоит попросить, чего покрепче. – даже если на календаре была другая дата, в его квартире на два вечера подряд поселился дружественный шум, а внутри его собственного холодильника дребезжали наполненные бутылки. – Ты невыносим. – она фыркнула, отдышавшись, и её пальчики резво щелкнули, подзывая утомившегося за вечер бармена. Грейс дотронулась тыльной стороной ладоней до щек, стараясь согнать румянец. Леон бы предпочел, чтобы он был на ней вечно. Этот идеальный полыхающий розовый, гармонирующий с цветом её праздничного платья. Напоминавший о том, что у людей под кожей течет жизнь в красном цвете крови. – Ничего не могу поделать. – отозвался мужчина, удрученно заметив, что румянец стал бледнее, спрятался под чередой глубоких вдохов и прохладной наскоро приготовленной содовой. Грейс улыбнулась ему, прикусывая зубами коктейльную трубочку. Если бы её глаза хоть когда-то переставали бы быть потухшими, Леону беспамятно удалось бы обмануться её взглядом. Но девушка проследила за переменой времени на массивных часах мужского запястья. – И ты позволишь этому испортить единственный вечер в году, когда нужно немного отступить от правил? – подначила Грейс, отставляя бокал с содовой в сторону. Ту сторону, которая к Леону была словно бы издевкой близко. Чтобы он сумел попробовать вкус её губ через прохладу стекла и щекочущие нос веселые брызги. Будто у него была возможность этой непонятной игре не поддаться. Признайся Грейс, кто она такая, он бы не смог ей отказать. Просто Грейс, встречавшей его без томительного ожидания в баре, выскальзывающей из дверей много раньше, чем он успевал предложить ей компанию Просто Грейс, общавшейся с Леоном, не предоставившим ей и на грамм больше информации. Это не было похоже на коряво сложенные маски вместо личностей. Это было самым настоящим их оголением друг перед другом, когда уйма обстоятельств переставали играть роль. Леон пожал плечами, сдаваясь перед её напором, и девушка радостно прихлопнула в ладоши. Торжественно повернулась к нему с винной картой в руках, но даже не постаралась сделать вида, что читает. – Нам четыре полных бокала глинтвейна, один апельсин дольками, мне еще содовую, и. – Грейс задумчиво прикусила губу, а искорка в её взгляде один единственный раз проскочила. Замеченная. Замечательная. – Мужчине в порции, пожалуйста, плесните вина прямо до края. Бармен довольно принял её заказ, забирая винную карту из рук, чтобы передать её другому гостю. А Леон так не смог заставить себя опустить удивлением поднятые брови. Он так давно не пил ничего, кроме крепкого алкоголя, и одна лишь мысль о глинтвейне приводила его в легкое замешательство. – Один единственный раз в году, Леон. – мягко успокоила его Грейс, раскрыв на столе сумочку. Выудила из неё красивый цветастый сверток, молча переложила его мужчине на колени. – Не знала, что может тебе понравиться, поэтому. Ему хотелось не срывать упаковки как можно дольше, смаковать это мгновение, тянуть за узелки и ленточки медленно. Но его неожиданное счастье было близким, появившиеся на стойке бокалы полными, и Грейс сама помогла ему с этим. Просто передала ему наполненный до краев теплый бокал, и улыбнулась. То, что было принято за искры в её глазах, оказалось шутливой игрой гирлянды. И все-таки Леон в неё поверил. – Счастливого Рождества! – Грейс высоко подняла руку с переполненным бокалом, пролила с него несколько капель прямиком на платье, звонко чокнувшись с Леоном. И словно бы этого не заметила. – Счастливого Рождества, Грейс. – он последовал её примеру, сделав обжигающий приятный глоток. Который оказался куда лучше, чем он попытался себе представить. Праздничнее, по крайней мере. – А теперь открывай. – она нетерпеливо ткнула пальцем в сверток, набрасывая себе на плечи недавно уроненный шарф. Наклонилась специально вперед. – Давай же. – Не жалеешь, что встречаешь праздник здесь? – спросил Леон, поддев за отклеивающийся краешек хрусткой обертки. А сам на деле другое узнать хотел. Куда более важное, чем одиночество. Не жалела ли Грейс, что встречала Рождество с ним, почти что неизвестным мужчиной где-то на задворках городской суеты. Все в ней было до той степени восхитительным, что она могла выбрать любую компанию и везде снискать радушия. – Знаешь, вовсе нет. Это точно лучше прошлого года. – Грейс посильнее укуталась в шарф, хотя вокруг вовсе не было холода. Он был внутри неё, в глубине ответов на вопросы, а она соглашалась на них отвечать. – В этот раз мне есть с кем поговорить. – Что было в прошлом году? – не удержался Леон, хотя и почувствовал, как её желание поговорить перечит желанию удержать ещё одну тайну к себе ближе. Он ведь не знал её в прошлом году. Он и сейчас то её не знает. – Я праздновала вместе с джунгарским хомяком, запершись на все праздники у себя дома. – хмыкнула девушка, и прикрыла глаза, когда воспоминание вместе с горячим глинтвейном кольнуло ей виски. – И пила одну лишь колу без сахара. Самое унылое зрелище на свете. – Чем-то напоминает мои прошлые года. – все до единого, за исключением той важной правды, где Леон не мог даже навскидку вспомнить сколько рождественских вечеров он провел у себя дома. Был ли у него когда-нибудь дом вообще. – Но без колы. – Вот видишь, так что мы ещё хорошо устроились в этот раз. – Грейс повернулась спиной к барной стойке, облокотилась на неё локтями и словно бы расстроенно обвела взглядом всех собравшихся в помещении. – И никаких хомяков. – Могла бы принести его с собой. – пальцы давно справились с бумажной подарочной оберткой, только никто не спешил вскрывать её и потрошить содержимое. Так, ещё ненадолго, оставалась некая притягательная тайна. – О нет, ты что, только что предложил мне его выкопать? – изумилась девушка, неожиданно, прикрыв обеими ладонями рот, и глаза её, её потухшие глаза, расширились в кошмарном представлении. Которое Леон принял за правду, ему же поддался и проиграл, когда она весело похлопала его по руке. И сорвала обертку окончательно, скомкала и через стойку грациозно выкинула, точно, как мужчина сам месяцы назад сделал с телефоном. – Шучу. Он не взглянул на свой подарок, никуда ниже её обрадованного крайне несмешным предложением лица. Грейс только пожала плечами, шарф с них спал до локтей, она не поспешила возвращать его обратно. – Ну и шуточки у тебя, Грейс. – а он не упрекнул её вовсе, сам ухмыльнулся и не заметил. Как пальцы открыли черную коробочку. Но взгляд остался к девушке намертво прикованным, наблюдающим за её размеренными вдохами, движениями её неторопливых рук. В этом изумрудном зеленом платье, так сильно контрастировавшим с её внешностью, она была изумительной. Для кого-то другого, кто не был в два раза её старше, не нес за собой черной громоздкой тенью все будоражившие кровь воспоминания. Не просыпался посередине ночи с криком, стараясь в темноте ощутить запах её тяжелых духов. Леон остановил свои разбежавшиеся по разным сторонам мысли, взял коробочку себе в руки и впервые посмотрел на содержимое. Отразившее вдруг все золотистые искры бара своим черным стеклом. – Ух ты, очки. – он достал за их за дужки, покрутил в руках, и они оказались предельно правильными. Такими, какие ему следовало прикупить себе по меньшей мере пару лет назад. – Оригинальный подарок на Рождество. – Скидки, потому что не сезон. – улыбнулась Грейс, а по взгляду её понятно стало, что она вовсе не выбрала первые попавшиеся. Что она присматривалась к его подарку, потратив на это своё свободное время. – Нравятся? – Стоят, наверное, не меньше тысячи. – двадцать девяносто девять, если поверить чеку, запрятанному на дне упаковки. Словно бы Леон решился когда-то сдать их обратно в магазин. – Кого ты ограбила ради них? – Не паясничай. – девушка ловко выхватила кассовый чек, сложила его пополам и спрятала во внутренний кармашек сумочки. Не дала ему пути отступления, а он и не собирался по нему идти. – Примеришь? – Разве что после того, как ты взглянешь на мой подарок. – согласился Леон, а внутри его единственного пиджака напротив сердца согревалась крохотная зеленая коробочка. Он случайно выбрал её под цвет платья. – Иначе это будет нечестно. – Не стоило. – Грейс постаралась от подарка отмахнуться, выпила больше положенного и, осмелевшая, придвинула коробку к себе. Её никто в бумагу не упаковывал, тут всё на виду – открывай и смотри. Она открыла, посмотрела, нечто, заблестевшее в её взгляде стало отражением двух сияющих точек. Грейс захлопнула коробочку, накрыв её ладонью, и вся выпрямилась. Пропала плавность в её движениях, спокойность во вздымании обтянутой платьем груди, хитрость в изгибе её губ. – Скажи мне, что это серебро. – потребовала девушка, не опуская головы, чтобы ненароком заново не взглянуть на украшение. Дорогое украшение, под стать ей. – Или соври, что это оно. – Это белое золото. – не стал врать Леон, ему её реакция казалась искренней, и он забавлялся от этих нелепых попыток сгладить ситуацию. – Где-то там есть проба. – И стекляшки же? – взмолилась Грейс обессиленно, словно с неё требовали оплаты этих сережек. Маленьких, похожих на две звезды, подходящих к каждому её вечернему платью. Леон выбирал их долго, обошел три магазина и сбросил Клэр с вызова. Перестал отвечать на сообщения Шерри. Потому что они не знали о Грейс, а когда получали хоть какие-то намёки, начинали выпытывать подробности. Он же и сам не знал подробностей, вся его информация о ней по крупицам была собрана и размечена в его голове на ровные обрывки воспоминаний. Она всегда носила бижутерию, поэтому серьги были легкими, менялись часто, не надевались совсем. Значит она не спала в них, а её доход не позволял купить что-то действительно стоящее. Эту заботу Леон уверенно возложил на себя, остановившись перед витриной, где на него с подставки смотрели её звезды. – И бриллианты. – поэтому он не запомнил их стоимости, не сохранил чека, либо запрятал его куда-то в своем извечном кошельке. Во вчерашнем дне для него из важного осталась одна коробочка. – Ты сошел с ума, у тебя вообще остались после такого деньги? – зашипела Грейс, не убирая ладони, но вниз всё-таки посмотрела и удержалась. Он бы хотел, чтобы она надела эти серьги. – Я купила тебе очки на распродаже! – Не паясничай, ты купила мне самые лучшие очки. – заверил её мужчина, отпив из своего бокала. Бармен явно постарался, доливая в глинтвейн дополнительное вино. – Я потерял свои черт его знает когда и постоянно щурился. – Такие деньги, они наверняка, ну просто, знаешь. – она запнулась. Просто Грейс на долю секунды во всем включенном свете стала кем-то другим. Неуверенным, притихшим, совершенно незнакомым. – Я имею ввиду, что тебе следовало потратить их на свою семью. – У меня нет семьи. – О. Она остановилась на полуслове, на выдохе из приоткрывшихся губ. Словно это не было очевидным, хоть и не выставлялось на показ. Грейс безмолвно кивнула, открыла коробочку и дотронулась до крупного бриллианта пальчиком. Драгоценные камни отбросили единственный блеск на её глаза. – Тогда, поможешь мне их надеть? – только она и не спрашивала разрешения, просто переложила серьгу Леону на ладонь, опустилась ступнями на высокий праздничный ковер и отвернулась. – Мне самой неудобно. Леон коснулся её мягких светлых волос, уводя от лица, и пропустил один за одним три вдоха. Когда им подаренное украшение застегнулось в мочке её правого уха легко, словно и должно было быть там. Мужчина сглотнул, пригубил ещё глинтвейна, а ему так сильно захотелось виски, едва сам он спустился со стула. Чтобы подойти к Грейс с другой стороны, поправить ей ненавязчиво лямку у платья, этот вечно спадавший шарф. Её волосы, её невозможные светлые волосы с тяжелым шлейфом парфюма. Ему бы к ним прикоснуться носом и вдыхать до скончания вечера. Но и так почти не дышал, вдевая штифт серьги в прокол. Когда небо неожиданно воссияло разбросанными искрами синего, а его рука предательски дрогнула. Грейс вперёд дёрнулась, пискнув, и дотронулась до уха пальчиками, подхватывая уроненную серьгу. Его же виноватые руки обхватили её за плечи. – Прости. – его голос показался сухим, безжизненным, колючим. Леон аккуратно отвел пальцы девушки в сторону, помог ей надеть украшение и отступил назад к своему месту. Глинтвейн вряд ли бы сумел спасти положение, и он, не глядя, потребовал налить ему самого крепкого виски. На деле, он не отказался бы и от грушевой водки, но не при Грейс. Не когда её взгляд вместо стыдящего оказался понимающим. Она только тихо поблагодарила за помощь, никак не отреагировала на новый заказ и не прикоснулась к своему напитку. Что-то в его поведении задело старые ниточки её разодранной души. Потянуло за них до настоящей боли. – Последствия работы? – уточнила Грейс, и по её тону оказалось, что можно вовсе не отвечать. –Ты же не боишься самих салютов. – Вроде того. – но Леон ответил, громко глотнув виски из бокала. Ему знакомо обожгло горло, смывая пряный привкус глинтвейна, превращая этот вечер в его обычную вылазку после миссии. – Понимаю, моей маме они тоже не нравились. – призналась Грейс, последовав чужому примеру отодвинула от себя бокал с глинтвейном. Только вот рядом с ней не было ничего кроме него, и она утомленно дозволила себе отпить ещё немного. – Этот их вечный шум. – Почему ты не празднуешь с ней? Его стакан с остывающим виски был почти незаметно передвинут ближе к девушке. Чтобы она смогла смочить горло, а она вдруг все его содержимое опрокинула внутрь рта. Довольно, с прищуром, улыбнулась. – Когда ты уже прекратишь посылать меня выкапывать всех из могил? – встревожилась Грейс, искоса посмотрев на свои чистые руки, как если бы ей действительно предложили заняться чем-то подобным. – Это становиться чуточку утомительным, ведь ты даже не предлагаешь мне своей компании. – Я не должен тебе говорить этого, но твой жестокий юмор восхитителен. – хотя о шутках и узнавалось лишь потому, что Грейс от них начинала визгливо смеяться. Громко, откидывая голову назад. Блеск гирлянды помножился в гранях её бриллиантовых сережек. – Это единственное, что есть во мне восхитительного, уж поверь. – отрезала девушка, избавившись разом от всего веселого в голосе. Перевернула стакан ещё раз, а тот уже до последней капле пустой был. – И то, потому что я пьяна. – От одного бокала? – поддел её Леон, давно в шлейфе духов почувствовав правду. Она поэтому и сорвалась танцевать при первых же отголосках музыки. И выбрала глинтвейн вместо действительной крепкости. – Я начала пить ещё дома, так что точно не могу сказать сколько уже во мне. – Грейс пожала плечами, потянулась через всю стойку за красивой брошюрой. Перелистнула наугад страницы. И все равно Леон с её рассуждениями не согласился, когда она специально вслух и громко начала перебирать названия в обновленной в честь наступивших праздников винной карте. – Ты ошибаешься, Леон. Встреть меня в обычный день на улице, и ты не узнаешь. – она повернула на него голову. Вот, оказывается, когда в её глазах по-настоящему гасли все звезды.

***

Потому что он действительно не узнал её вне стен бара. Проезжал мимо на машине, остановился, чтобы пропустить пешеходов, и единственное, что в этой зажатой девушке насторожило его, это её волосы. Встормошенные, не уложенные, такие же разительно светлые и заметно мягкие. Она сама вдруг отчего-то такая маленькая, перепуганная, почти что серая пробежала по пешеходному переходу, прижимая к груди рабочие папки. На её джинсах был свежий развод дождевых брызг. Здесь, снаружи, Грейс напоминала скорее уличную декорацию, чем женщину, ослепительно улыбавшуюся ему в баре. Подуй ветер и исчезнет, а никто и не вспомнит, что она вообще была. Слишком непохожая в этой зашуганной трезвости. Леон не сразу заставил себя поехать дальше, хотя сигнал светофора давно сменился на разрешающий, и кто-то нетерпеливый набрался смелости ему посигналить. К следующему перекрестку мужчина не смог вспомнить, как Грейс выглядела.