ЧИМ-ЭЛЬ АДАБАЛ: Алессия

      Жаркая влага тропического Сирода в этот раз отдавала благословенной прохладой.       Тайбер смотрел на нисходящие с белых камней мелкие водопады нибенейского рукава, одного из многих, укрывшихся в джунглях. Над порогами реки горделиво вздымались высокие арки, а под ними парила светлая водяная взвесь, укрывающая огромное колесо, приводимое в движение падающей водой. Позади возвышался древний город: Виндасель, мог бы сказать он, заглянув в память Амулета, но к концу Второй Эры все айлейдские города в Сироде походили один на другой — белокаменные руины, вросшие в джунгли. Водяные колёса и механизмы, которые питались от них, давно сгнили, не осталось и следа — только развалины, обмотанные зеленью диких лоз, точно нелепые обрубки культей.       Здешний Виндасель был живым. Колёса крутились, обдавая его прохладной водяной пылью, хоть Тайбер стоял у парапета вышки, к которой крепилась ось, высоко над водой. Интересно, видел ли Зурин в мемоспорах Снорукава древние механизмы айлейдов; имперские исследователи продали бы душу за один шанс увидеть настоящие эльфийские города…       Возможно, они остались бы слегка разочарованы. Механизмы колёс надсадно выли, прорываясь своим воем даже через шум воды, как будто в последний раз строители смазывали их в прошлой Эре.       Тайбер перегнулся через парапет, разглядывая их повнимательней сквозь перламутровый туман. Этот звук казался слишком странным для металла и дерева, слишком знакомым, как будто он слышал его когда-то, когда-то очень давно… как будто тот врезался в память Чим-Эль Адабал, как раскалённое клеймо, и остался в ней навсегда.       Он был слишком человеческим, этот звук.       Хребет продрало ледяным холодом, когда Тайбер наконец разглядел их. Вплавленных, вшитых в деревянную основу эльфийской магией, почти уже не напоминавших людей — их кости были сплющены, чтобы уместить изящней тела на ободе, их торсы, раскатанные чарами в тонкий мясной блин, врастали в лопасти по бокам. Конечности одних были сплавлены с конечностями других так, что было не разобрать, где кончается один человек и начинается другой: людские тела перетекали одно в другое чудовищным орнаментом вдоль обода колеса. Ничто живое не могло жить в таком виде, но магия, звёздная магия древних айлейдов не позволяла им умереть.       Какой бы звук ни могли выдохнуть лёгкие, стиснутые в сплюснутых рёбрах и заливаемые водой на каждом обороте, они пытались выдохнуть его изо всех сил.       Тайбер пожелал, чтобы колёса остановились.       Он не думал ни о чём больше. Ничто больше не имело значения здесь, в этом светлом белокаменном городе на земле по имени Сирод, на любой земле под каким угодно именем и какими угодно звёздами. Он просто очень хотел, чтобы эти колёса остановились.       Время, послушное ему во снах Чим-Эль Адабал, замерло: от брызг, взлетевших в воздух, до древесных ветвей, скованных незримым параличом в неестественной, беззвучной тишине. Тайбер замер и сам, не в силах отвести взгляда от образа перед собой: невозможного и настоящего до ледяного осознания в позвонках. Реальность, застывшая стоп-кадром у него перед глазами, тошнотворной кислотой стыла под языком.       Дело было не в жестокости и даже не в её бессмысленности в глазах человека; люди и айлейды видели красоту в слишком разных вещах, чтобы называть её одним и тем же словом. Дело было в другом.       Этим колёсам было много лет. Десятки лет; может быть, больше, магия удерживала их от распада и гнили. А до них были другие, множество других, воющие точно так же — голосами, в которых больше не было ни разума, ни мольбы, и их некому было остановить.       Всего только потому, что никто из тех, кто слышал их, не отозвался.       — Ты заявил право на моё имя, — произнёс кто-то за его спиной.       Тайбер обернулся.       Старая память вошла золотой иглой под сердце, и эпохи вздрогнули вокруг, срывая листья с замерших ветвей и осыпая вековечные арки каменной трухой. Тайбер глядел на неё, как Хрол глядел на неё, как Шезарр глядел на неё, и что-то, похожее на вину, или любовь, или огонь с горячечным привкусом крови, гремело эхом сквозь всё, чем он был, всё до последней частицы.       — Алесс, — сказал он, не зная, что ещё сказать.       Она больше не носила призрачного золота, подобающего ада, и её облик не был истерзан страшными ранами Междуцарствия — за что он был благодарен, потому что не смог бы видеть её такой снова. Ал-Эш смотрела на него своими человеческими глазами. Тайбер разглядывал её в ответ — жадно, словно видел впервые, вспоминал впервые в прекрасной ослепительной немоте, настигшей его в тот миг, когда смертная рабыня, которой не полагалось собственного имени, назвала по имени его самого.       Она походила на тысячи других нибенейских женщин, кровь которых ещё не смешалась с коловианской, пришедшей с севера; её кожа была смуглой и загрубелой от работы и — позже — меча, которым она училась владеть; её тёмные густые волосы, отросшие со времён Сарда, были заплетены в толстые косы и скреплены золотыми кольцами по диковинным нибенейским порядкам. Люди её эпохи ещё не научились прясть мотыльковый шёлк, чтобы делать из него ленты, и её одежда была из куда более простой ткани, светлой до белизны, подобающей только Первой из Первых, Императрице людей.       Как красива она была. Даже с резкими чертами, выточенными годами труда и голода, похожая на дикую охотницу больше, чем на имперскую матрону и уж тем более на святую; как же красива она была.       Совсем как тогда.       — Тебя не было, — сказала светлая Паравант, — восемь веков. Ты дал мне Обещание, и ты нарушил его снова, чтобы заявиться сюда, когда весь Сирод уже давно захлебнулся кровью.       Кажется, она сердилась не на шутку.       — Я не… — попытался было заговорить Тайбер, но Ал-Эш не желала слушать никаких оправданий:       — Ты поклялся дать земле людей жизнь, только чтобы забрать её снова. Ты принёс ей рождение без боли, только чтобы вернуть её сторицей чуть позже. И теперь ты ходишь по этой земле и называешь её своей, ты, клятвопреступник и вор!..       Тайбер ошалело моргнул. Он не слышал ничего подобного с тех пор, как… ах, ну конечно. С тех пор, как то же самое заявил ему Обезьяний Пророк Марукх.       — Ты провозглашал мне свою любовь и торговал людьми за золото. Ты пролил кровь в залах божественного престола нашего сына. И теперь ты вздумал прикрывать свою подлость моим именем? Отчего бы тебе хоть раз не подписаться настоящим на этих лживых договорах!       Не то чтобы всё из этого было беспочвенным, но некоторые детали он точно не…       Миф-эхо поспешило напомнить ему о том, что в словах Ал-Эш вовсе не было неправды, и не её вина, что искра Лорхана в любом из его воплощений была так схожа с другими.       — Ты путаешь меня с другим, Алесс, — усмехнулся Тайбер, — если только король Хрол тоже не надумал продавать людей в рабство. Послушай, я искал тебя так долго — если бы я только знал, что мне всего-то надо понаписать твоё имя на паре дрянных бумажек, я бы сделал это ещё лет десять назад!       Кажется, ему удалось сбить разгневанную Императрицу людей с толку. Она замерла, опешив от его слов; подошла ближе, осторожно всматриваясь в него — совсем точно так же, как он сам всматривался в неё минуту назад. Узнавая и не узнавая его черты, его слова, его музыку, барабанным боем грохочущую в висках…       В груди потянуло пустотой, и Тайбер повернулся вновь к парапету над водопадом. Алессии не стоило видеть эту чудовищную дыру у него внутри.       — Ты не помнишь. — В её голос вкралась толика удивления. — Боги, ты был так на него похож. С самого начала ты был так на него похож.       Перед глазами словно наяву стояли древние холмы Санкр Тора. Там он впервые увидел золотой дух Алессии, сияющий всполох из старой памяти, — и потом ещё долго искал его в Чим-Эль Адабал, пока не махнул рукой.       А всё, что надо было сделать — это разозлить Ал-Эш достаточно, чтобы та сама к нему пришла. Всего-то. Интересно, почему её так возмутила одна несчастная подпись? Уж не потому ли, что мятеж в Хаммерфелле и ей напомнил о пламени, когда-то охватившем весь Сирод?       Она встала рядом с ним у парапета: гордая, как тысячи лет назад; светлая, как подобало Паравант. Боги вверили ей это имя вместе с Короной Сирода.       Тайбер перевёл взгляд на воющие колёса Виндаселя, неподвижные и безмолвные в застывшем мгновении Чим-Эль Адабал.       — Я торговал людьми за золото, — сказал Тайбер, — но, чего бы это не стоило, этой дряни больше нет на моей земле.       — Ты бы торговал и ими, будь цена подходящей.       Тайбер ответил неохотной усмешкой.       — Сады плоти в эквиваленте светлого будущего? Тебе лучше знать, Алесс, ты оставила айлейдов жить.       Он позволил времени шагнуть вперёд — далеко вперёд. Парапет осыпался под его ладонями, оставив только несколько уцелевших кусков, рукав реки чуть изменил очертания своего русла, и колёса Виндаселя исчезли без следа. Айлейдский город за его спиной давно уже был мёртв, эпохи обглодали его кости, оставив только белый скелет полуобрушенных арок и башен торчать из земли.       И далеко вперёд убегала голубая лента воды: к Нибенниону, уже человеческому, выстоявшему до конца Второй Эры, сколько бы претендентов ни состязалось за его кроваво-рубиновый трон.       — Ты не понял бы моего ответа прежде, — сказала Алессия. Солнце над Сиродом горячо и ярко искрилось на золотых кольцах в её волосах, и в её голосе больше не было и тени гнева. — Ты шёл нужной дорогой, ты понял её почти сразу, Белхарза помог тебе с первыми твоими вопросами… но как бы я могла рассказать тебе о Сновидце?       Тайбер повернулся, чтобы взглянуть ей в глаза. Алессия глядела на него, как глядят воины на лучший из своих мечей — не то безмолвно восхищаясь мастерством кузнеца, не то смертоносностью составляющей этот меч стали.       — Ты знала о Сновидце? Откуда?       — Ты сказал мне. — Она улыбнулась, и, видя его недоумение, указала на Амулет у него на груди. — Вы оба.       Лорхан и Ауриэль, две части единого целого. Сошедшиеся в вечной схватке, которой нет конца и начала, потому что о них было так трудно вспоминать.       — Но никто из нас не зашёл так далеко, как ты. — Улыбка сбежала с лица нибенейской королевы. — Из всех Императоров людей ты один можешь глядеть на колёса Виндаселя и видеть в них красоту, какую видели айлейды.       Тайбер никогда не пытался воззвать к ЧИМ с того, самого первого раза: он не знал, сумеет ли выдержать снова подобное противоборство, но забыть о нём он не мог и не смог бы никогда. Единство мира не знало компромиссов. Он принял в себя всё, чем был Аурбис, всё, что нашлось бы в любом из планов сущего, и ничто из этого не было добром или злом, оно просто — было, и было в нём.       Даже колёса Виндаселя. Ни один человек не сумел бы найти им прощения, но тот, кто коснулся тайны ЧИМ, больше не был человеком. Обратная сторона знака звёздного величия; у него не было компромиссов.       — Вот о чём говорил Реман, — негромко произнёс Тайбер. Конечно же, Ал-Эш знала об этом, ведь она была частью Сверхдуши Императоров, но он повторил всё равно: — Когда он говорил о Сиродиле. Слишком старом для чего-то нового. Вы ждали кого-то вроде меня.       — Весь мир ждал кого-то вроде тебя, Хрол.       — Тайбер.       — Тайбер, — поправилась она с тихим смешком. — Прости. У тебя слишком много имён.       — Не могу поверить, что слышу это от тебя, — рассмеялся Тайбер. Нибенейские историки собирали бесчисленные имена и титулы Первой Императрицы по всем джунглям с благоговейным трепетом, который вполне мог в итоге довести их до чертогов Апокрифа.       По крайней мере, разговор ушёл подальше от колёс проклятого Виндаселя. Вне единства мира это место пробуждало в памяти что-то, похожее на Пелинала, и оставаться здесь дольше нужного казалось Тайберу не самой мудрой затеей.       Джунгли подступили ближе, сгустились вокруг непроглядной зеленью и разошлись снова, вспоротые голубой стрелой Нибена; припали к земле, вплетаясь в затейливые фигуры изгородей и магических каркасов, возведённых старательными садовниками Имперского Дворца. Не так давно Тайбер велел им вырастить в садах цветы из Хай Рока, но те с трудом приживались на чужой земле даже со всей здешней магией.       — Здесь никогда не было вишен, — заметила Алессия, сделав пару шагов по аккуратной тропе. Она не возражала неожиданной перемене во сне Чим-Эль Адабал. — Думаешь, им место в сиродских джунглях?       — Джунгли могут и поступиться, — невозмутимо отозвался Тайбер. Он никогда и не задумывался, как скучал по садам родных земель, пока случайно не побывал в Даггерфолле ранней весной: все аллеи королевского двора были заметены лепестками цветущих вишен, точно снегом, и пьянящий аромат лишал всякого покоя. В Сироде вишни цвели хуже, но Тайберу не в чем было упрекнуть садовников, те старались на славу — просто здешняя земля была другой, вот и всё.       Задумчиво проведя рукой по вишневой ветви, распустившей десятки белоснежных цветов, Алессия поглядела на него снова. Она едва заметно улыбалась.       — Ты всегда водишь женщин в императорские сады, когда тебе что-то от них надо? Не помню за тобой прежде таких привычек.       — Бретонское воспитание, миледи, — в тон ей отозвался Тайбер с невидимой усмешкой. — Может быть, у Хрола не было таких проблем с памятью мира, но у меня за эти годы скопилась целая уйма вопросов, Алесс, и раз уж ты решила мне показаться, зачем же зря терять время?       — Время никогда не было твоей сильной стороной, — заметила она с лёгким оттенком справедливого обвинения. Тайбер счёл благоразумным не принимать его на свой счёт. Повернувшись к нему, Алессия с достоинством выпрямилась, и — в своих белых одеждах на смуглой коже, точно выточенная из мрамора — как никогда стала похожей на образ, который безуспешно пытались передать скульпторы Первой Эры. Запертый в настоящем камне, он терял свою чарующую силу. — Ты полон сюрпризов, Завоеватель. Покажи мне свои сады.       Разговор был долгим, но он давно уже научился не чувствовать усталости во снах Чим-Эль Адабал; по здешним тропам можно было шагать, не останавливаясь даже на краткую передышку, днями и неделями напролёт, и эти тропы никогда не заканчивались. Императорские сады вывели их к виноградникам, увитым тяжелыми лозами, а те, зелёные и живые, постепенно сменились шипастой сухой лозой, ярко алеющей на песке дикими цветами. Алессия рассказывала о том, как рождалась из разрухи и невежества первая Империя людей, как был выстроен Храм Единого — Храм исцеления, усмехнулась она, но это имя переврали бы с годами — учивший тому, что всё в Аурбисе различно по сути своей и всё же складывается воедино, в свободное, живое и цельное. Она говорила о том, как пришла к Марукху, когда Империя почти свернула с намеченного ею пути, и как жарко вспыхнуло по всему миру алессианство. Тогда был рождён Акатош, бог Дракона и Человека, и под сенью его золотых крыл даже самое тёмное время казалось светлей.       Потом Орден Марукати распался со временем, а алессианство, как всякий старый культ, стало куда больше опираться на политику, нежели на богов и пророков; всё, что было признано неугодным, подлежало уничтожению. Имена древних были вычеркнуты из хроник и забыты, лики Императоров переписаны в угоду новым порядкам, и Мундус долго ещё терпел попытки насильственно стереть всё то, что приходилось не по нраву алессианским фанатикам, пока наконец не встала из валенвудских джунглей Дикая Охота с мёртвым королём во главе.       Всё это имело гораздо больше смысла теперь, когда Тайбер и сам был частью мироздания. Он понимал, почему Аурбис в конце концов воспротивился алессианцам, которые до последнего пытались заставить мир со всем его немыслимым разнообразием существовать по одному одобренному шаблону.       — Они положили конец айлейдам, — негромко сказала Алессия. Северный вереск редким лиловым покрывалом устлал землю у её ног; ветер, непривычно тёплый для коловианской земли, мягко перебирал цветущие стебли. — Всему народу. Сознавать, что мои собственные слова обрушили на весь Нирн орден фанатиков под моим же именем, было…       Она покачала головой.       — Потом пришло Междуцарствие, и мне казалось — в самом деле, очень долго казалось — что всё это было напрасно.       — Но потом был Реман.       — Да, потом был Реман. Но ты уже догадался и сам: он не сумел бы сделать этот шаг.       — Я всё ещё, — осторожно сказал Тайбер, — не слишком понимаю, чем мне поможет ЧИМ. Ты — часть Сверхдуши Императоров, ты знаешь всё, что знает Чим-Эль Адабал; ты слышала, что я говорил Вульфхарту. У этой тайны есть скверный подвох.       — А ты думал, история творится легко? — Алессия едва заметно улыбнулась. — Если бы всё было так просто, судьба мира решилась бы гораздо раньше. Прости, Тайбер, никто из Императоров не сумеет помочь тебе с такой загадкой — из всех людей ты один сумел с ней совладать. Спроси у Воина-Поэта, когда навестишь Ресдайн.       Загадки теперь вызывали у него гораздо больше опасений и дурных предчувствий, чем раньше. Тайбер так и не смог определиться, винить в этом ЧИМ, двемеров или собственное неуёмное любопытство.       — Если нам однажды удастся исцелить вину Сновидца, — помолчав, заговорил он снова, — что будет тогда?       Память о всеобъемлющем ничто за фальшивой оберткой реальности спала где-то на самом краю его разума. Тайбер старался не касаться её: до сих пор она пробуждала в нём жуткий, ломающий рассудок страх.       Дуализм был основополагающей чертой Мундуса, который он знал. Исчезни она — что осталось бы?       — Я не знаю, — ответила Ал-Эш. — Я не хочу тебе врать; я не знаю, и боги не знают, и никто во всём Аурбисе не найдёт ответа на твой вопрос. Но я хотела бы сказать тебе, что ты думаешь о слишком плохих исходах для такой хорошей вещи, как исцеление.       — Потому что я не целитель. Я самый неподходящий человек для этой затеи, Алесс. — «Я держал меч у горла мира и вскрыл ему глотку, чтобы не исчезнуть самому». Наверное, это не очень похоже на исцеление.       — Но никто другой не справился бы, — возразила Алессия, и в её глазах сверкнули на миг отблески её прежнего пламени, непримиримого пламени молодых звёзд. — Клянусь кровью моей земли, я мечтала о том, чтобы ты был другим, Тайбер! Видит небо! Но ты сразился со всем мирозданием за право быть собой и выиграл, так что, пожалуй, с этим уже ничего не поделаешь.       Тайбер хмыкнул себе под нос. Пожалуй, так и есть.       — Каким же тогда был Хрол?       Ветер, отзываясь ему, вопросительно качнул тёмные косы Ал-Эш; не раздумывая, она привычным движением перебросила их за спину. Её трудно было представить с Короной Сирода на голове, но венок из любой лозы стал бы ей короной не хуже. Она была Императрицей, и это значило больше, чем один королевский титул; она была матерью Золотого Дракона и Первой из людей, и её подлинную власть было не измерить священными именами. Ал-Эш знала о драконах не меньше, чем знал о них Тайбер.       — О, он был в точности как ты, — наконец сказала Алессия, улыбнувшись уголком губ. — В точности. Отчего бы ещё я так на тебя злилась?