Глава 2

Комната Тсуны походила на кукольный домик после игр особо активного ребёнка. Треснувшая лампа, раскачиваясь на ослабшем шнуре, отбрасывала неровные тени на стены. С полок рассыпались книги, а одежда, и до этого не особо аккуратно сложенная, сейчас валялась на полу как кучка тряпок. Джотто приподнялся на локте, и мир поплыл. Голова гудела, будто в неё вбили раскалённый гвоздь. Он сжал виски пальцами, пытаясь разобрать в сознании какофонию образов: вспышка пламени, обрушивающиеся стены, крики... а потом кто-то, очень похожий на него, но младше. Эти воспоминания не были его. Или были?  — Первый...? — прозвучало где-то справа.  Джотто повернул голову, и волна тошноты накатила с новой силой. Перед ним стоял мальчик лет пятнадцати, прижимающий к груди ребёнка. — Тсунаеши... — имя всплыло само, как будто всегда было выгравировано в памяти. Его гиперинтуиция молчала, но пламя узнало преемника — кольцо Вонголы, валяющееся рядом, пульсировало тусклым светом, словно эхо их общей силы. — Где я? — Джотто попытался встать, но мир перед глазами вновь поплыл. Он неловко уселся обратно, упершись спиной об стену. Ламбо, уткнувшийся носом в кофту Тсуны, осторожно посмотрел на незнакомца. В глазах ребенка, широко раскрытых от любопытства, промелькнуло узнавание:  — Я знаю тебя! Почему ты появился из моей базуки? Ей можно пользоваться только Ламбо-сану! — Не сейчас, Ламбо, — Тсуна осторожно опустил его на пол, не сводя глаз с Джотто. Его пальцы дрожали, но голос звучал твёрдо:  — Вы... Джотто? Первый босс Вонголы?  Вопрос повис в воздухе. Джотто задумался Вчера он ещё… Вчера? Что было вчера? Поездка в Японию? Нет. Воспоминания размывались, как акварель под дождём. Стол с писмами, могила Елены, прощание с Хранителями... потом — розовый дым, чей-то крик и этот мальчик, в чьих глазах отражалось его собственное смятение. — Да... — Джотто потер горящий лоб, кажется у него понялась температура — Я помню розовый дым и свет, множество звуков и... всё. Что произошло? Тсуна сделал шаг вперёд и острожно присел на против мужчины. — Здесь было землетрясение. Вы появились из розового дыма из-за Базуки десятилетия. Но она меняет человека из настоящего с его десятилетней версией, а не как сейчас. Вас не должно было здесь оказаться. — Вот как? Исходя из того, что сейчас творится в моей голове...— Джотто всё таки смог привстать и неловкое осмотреться — Я оказался в будущем. И весьма далёком. Какой сейчас год? - Дветысячи... Дверь распахнулась с грохотом. Нана, бледная как полотно, ворвалась в комнату, прижимая к себе И-Пин и держа за руку Фууту. Выглядела она ужасно, Тсуна не смог сдержать болезненный вздох. Он так давно её не видел... — Тсу-кун! Ты цел? А Ламбо-кун… — голос сорвался, когда она увидела Джотто. Её взгляд скользнул по его плащу с смутно знакомым гербом и замер на лице. Что-то ёкнуло в груди — слишком знакомые черты...  — Мама, э-это... друг Еимицу! — Тсуна вскочил, заслоняя Джотто. Ложь обожгла язык. — Он пришёл выразить соболезнование. Поздно узнал и вот...  — Тсуна? — Реборн, сидящий на руках Бьянки, прищурился. Его чёрные глаза сверкнули, сканируя Джотто. Репетитору не удалось скрыть своего удивления — интересный друг. — Простите за вторжение, — Джотто поклонился, решив позже узнать у Тсуны, кто такой Иемитсу и кто эта женщина с таким болезненным выражением лица. Нана дёрнулась, будто её ударили током. Человек перед ней был странно знакомо-незнакомым. Друг... Еимицу. Точно, он же умер. Умер по её вине. — Мама? — Тсуна видел как выражения лица женщины вмиг стало отстраненным и безжизнными, это его напугало. Бьянки положила руку ей на плечо, а Реборн дёрнул за рукав, привлекая внимание. — Маман, может стоит предложить гостю чая? — А...? — Нана часто заморгала, приходя в себя. Она посмотрела на Джотто, потом на Реборна и медленно кивнула — ...чай. Да, хорошо, пойду поставлю чайник. Кухня напоминала зону боевых действий. Банка с мукой, сорвавшаяся с верхней полки, взорвалась белоснежным грибом, покрыв всё — от холодильника с наклейкой «Спасибо за 100 покупок!» до пола. Стол был завален осколками кружки с надписью «Лучшая мама», а из приоткрытой дверцы духовки выползал дымок подгоревшего печенья — попытка Бьянки приготовить что-нибудь не из её ядовитого арсенала. Нана стояла у окна, пальцы вцепились в подоконник так, что побелели костяшки. Её домашнее голубое платье, когда-то яркое как небо, выцвел до серости. Кажется, она дано не меняла одежду. И не вставала с кровати. И не... И-Пин, неловко обняв её колени, протянула маленький, пахнущий цветами мешочек:  — Нана-сан, смотри! Талисман защищает от плохой энергии, он поможет!  — Спасибо, милая, — голос Наны звучал как статическое радио. Она машинально погладила девочку по голове, но взгляд упёрся в трещину на полу — точную копию той, что зияла в её душе.  Ламбо, облепленный мукой, подполз к ней на четвереньках:  — Мама, мама! Я сделал снежного ангела! Смотри! — Он плюхнулся на пол, размахивая руками. Мука взметнулась облаком, заставив Фууту чихнуть.  — Прекрати! — Тсуна потянул его за шиворот, но Джотто опередил:  — Снежных ангелов делают на улице, — он подхватил Ламбо, как когда-то поднимал нежелавщего тренироваться Лампо. Воспоминание ударило неожиданно: он, юный Хранителель грозы за его спиной и взбешенный Джи на тренировочном поле. На сердце неприятно кольнуло — И… нужен настоящий снег.  — У-у-у, ты вредный как Тсуна! — Ламбо засмеялся, вырываясь. Его пальцы оставили мучные отпечатки на чёрном плаще Джотто.  Нана вздрогнула при словах «как Тсуна». Её глаза наконец сфокусировались на Джотто. Он был старше, волосы его светлей, а взгляд осознанней, мужчина явно прошел через многое. Но даже так, теперь она видит. Он - точная копия Тсуны. Или наоборот, Тсуна -его. — Вы… как давно вы знали моего мужа? — она прошептала, будто боялась, что голос сломается.  Джотто замер. Ложь Тсуны висела между ними колючей проволокой. Он ведь ничего об этом Иемитсу не знает, а женщина выглядит такой разбитой, что ему не хочется ей врать. Но... — Мы… пересекались. Он часто говорил о вас, о своей семье. — Глаза Наны вспыхнули, и он поспешно добавил: — Говорил, что вы сияете, как солнце в дождливый день.  Реборн фыркнул, разламывая печенье в форме сердца — остаток неудавшегося эксперимента Бьянки. — Еимицу? Он мог два слова связать только после третьей рюмки.  — Он… говорил о письме? — Нана сжала подоконник так, что треснула краска. Её улыбка была похожа на трещину в фарфоре — красивой и опасной. — Упоминал, что я... Грохот! Фуута уронил кастрюлю, пытаясь достать тарелку с верхней полки. Нана вздрогнула, как загнанный зверь.  — Мам, всё нормально? — Тсуна бросился к ней, но она отшатнулась, прижимая руки к груди.  — Простите… мне нужно… — она начала задыхаться, цепляясь за Тсуну. — Я....у-убила.... Это я… я его убила… — её шёпот прервался, когда дыхание внезапно перехватило. Грудь сжало, будто невидимые руки вцепились ей в рёбра. — Мама?! — Тсуна придерживал мать, готовую вот-вот свалится в обморк и судорожно соображал, что делать. Опять... Ситуация повторяться, а он опять не может помочь своей матери! — Не… не могу… — Нана судорожно глотнула воздух, глаза расширились от ужаса. Фуута, сидевший рядом с Реборном, нервно перебирал страницы своего рейтинга, ища способ помочь маме. Реборн подскочил со своего места: — Тсуна, открой окно. Бьянки, принеси воды. Быстро! Тсуна бросился к окну, распахнул створки. Воздух ворвался в комнату, развевая волосы Наны. Она покачнулась, и Джотто, до этого замеревший на месте, ловко подхватил её, усадив на стул. Его движения были осторожными, отработанными — как когда-то, когда он выносил с поля боя раненых Хранителей.  — Вдохните медленно, — он присел перед ней, держа её ладони в своих. — Считайте со мной: раз… два…  — Он… читал письмо… — Нана всхлипнула, слёзы капали на их соединённые руки. — А я… я хотела с ним…  — Не сейчас, — мягко, но твёрдо прервал Джотто. — Сначала дышите.  Тсуна замер. То, что он видел... От Джотто исходило пламя - пламя неба. Нана не могла его видеть, но он мог. Все могли. Бьянки со стаканом в руках замерла рядом, дети во все глаза тарищились на свет, один Реборн оставался спокойным. Пламя как одеяло обволакивало женщину, отгоняя все тревоги. В комнате неожиданно стало так спокойно, тепло, Тсуна не мог в это поверить. И-Пин, дрожа, протянула Тсуне платок, сама она подойти к Нане не решалась. От этого жеста сердце юноши растаяло, он принял платок и осторожно подошёл к маме и успокаивающему её Джотто. — Мама, Емицу… — Тсуна замялся, глотая ком в горле. "Он погиб на задании. Он был мафиози. Он никогда не читал твоё письмо." Слова горели на языке, наклонился, обняв её за плечи: — Это не твоя вина.  Джотто продолжал считать, глядя Нане в глаза. Его голос, низкий и спокойный, заполнял комнату как мантра:  — …Три… четыре… Вы сильнее, чем думаете. Пять… шесть…  Постепенно дыхание Наны выровнялось. Она откинулась на спинку стула, вытирая лицо протянутым платком.  — Простите… — прошептала она, глядя на Джотто. — Вы наш гость, а я... Ламбо, всё это время тихо сидевщий на стуле, наконец-то не выдержал: — Мама! — рыдая, ребёнок уткнулся ей в грудь и вцепился так, будто женщина могла исчезнуть на месте. Тсуна и Джотто понимающе отошли. Фуута молча пристроился у её ног. И-Пин зажгла успокаивающие благовонии, наполнив комнату запахом сандала. — Спасибо... что помгли. — Тсуна не мог оторвать взгляда от сцены перед собой. Он сам готов был уткнуться в плечо Наны и зарыдать от безысходности своего положения. Чем больше он всё скрывает, тем сильнее горло сдавливет от произносимы лжи. Кажется, Джотто почувствовал его эмоции. Он мягко положил руку ему на плечо и подтолкнул ближе к матери и детям. Тсуна замялся лишь на секунду — он подошёл сзади и обнял Нану за плечи. — Надо поговорить. — Джотто оторвал взгляд от женщины, которая притягивала всё его внимание. Он взглянул на Реборна и сразу всё понял. Перед ним стоит не простой ребёнок, возможно и не ребёнок вовсе. - Конечно. — мужчина вмиг переменился, приняв серьёзное выражения лица. Теперь Реборн видел в нём того самого Вонголу Примо, чьи портреты висят в особняке. Они проследовали за Бьянки и покинули кухню, тихо прикрыв за собой дверь. Крыша школы, обычно чистая и пустая, сейчас была усыпана осколками черепицы и осколками. Тонкая трещина зияла на стене, словно шрам от невидимого удара. Хибари стоял неподвижно, его чёрный пиджак колыхалось на ветру, сливаясь с приближающимися сумерками. В воздухе пахло пылью и… пламенем. Не тем едким дымом, что остаётся после взрывов Гокудеры, а чем-то древним, почти забытым. Он провёл пальцем по трещине. Шероховатая поверхность обожгла подушечки — не жаром, а "энергией", знакомой до боли. — Не землетрясение… — прошептал Хибари, прищурившись. Внизу, на школьном дворе, толпились ученики, обсуждая случившееся. Он фыркнул. Глупые травоядные. Хибари выхватил тонфы, и металл блеснул в последних лучах заката. Оружие вибрировало в руке, будто пытаясь указать направление. Он повернулся к дому Савады, видневшемуся вдали. Окна горели тёплым светом, но один силуэт в окне второго этажа выделялся — высокий, незнакомый, с позой, слишком прямой для этого времени. — Новое травоядное ? — Хибари усмехнулся, подбрасывая тонфы в воздух. — Или… хищник? Он шагнул на край крыши, пальцы сжали оружие. Вены на руке пульсировали в такт странному ритму — будто чьё-то пламя звало его в бой. — Интересно… — повторил он, и в глазах вспыхнул азарт, который обычно предвещал кому-то большие неприятности. Где-то внизу залаяла собака. Хибари спрыгнул с крыши, растворившись в тенях аллеи. Его чёрный пиджак мелькнул в сумерках, как крыло ворона, летящего к добыче.