Глава тридцать пятая – игра королей

      «Я поднял пешку так, чтобы она затмила свет лампы. Белый мрамор прекрасно сиял под этим светом, и поневоле я задумался: получится ли так же хорошо сиять у черной фигуры?       – Слушай, Пап, а скажи: почему цвета у шахмат черные и белые?       Если кому-то покажется этот вопрос банальным, то не забывайте, что на тот момент мне было пять или шесть лет. Я сидел на стуле и разглядывал наши шахматные фигурки, пока отец ходил вдоль своего книжного стеллажа и расставлял по местам книги. У него была интересная привычка: даже дома мой отец любил ходить в брюках и рубашке. Из-за этой небольшой детали вокруг моего отца всегда строился образ рабочего человека – начитанного, серьезного и сильного. В домашней обстановке он любил надевать очки, что еще больше красило его в моих глазах. Возможно, что именно поэтому в будущем я так жаждал получить его признания…       – Почему ты спрашиваешь? – сказал он, пока сам пролистывал одну из своих книг. Могло показаться, что ему не до меня, но на деле он всерьез ждал моего искреннего ответа.       – Да… Да просто интересно стало. То есть, если это кто-то придумал, то у него должна была быть какая-то цель, верно?       Быть может, мой ответ заинтересовал отца еще больше. Внезапно он потерял к своей книге интерес, и его голубые глаза перевелись на меня. Он будто бы пытался что-то во мне разглядеть, но тогда я еще не понимал, что именно.       – А что ты сам думаешь по этому поводу?       – Я? Ну-у… – и я с серьезным видом – насколько мне позволял мой маленький возраст – начал разглядывать пешку в своей руке. Что вообще может прийти в голову маленькому ребенку, который видит противостояние черного и белого? Ответ был слишком очевиден. – Думаю, это противостояние «хороших» и «плохих»?       – То есть, борьба добра и зла?       – Именно так!       Он не разочаровался, и его любопытство только возросло, но что-то в его глазах точно изменилось. Еще несколько секунд отец изучал меня своим взором, а затем вернулся к своей книге, чтобы закрыть ее и положить на самую верхнюю полку. Ох, каким же высоким он мне тогда казался!       – Ну что же, типичное детское мышление…       – Бе! – я надул щеки, выдавая свое мелкое недовольство. Мне-то казалось, что я сказал что-то умное и философское, а оказалось, что отец снова сравнил меня с ребенком.       Но, так или иначе, это тоже имело свои плоды. Вернув книгу на место, отец решил, что закончить свои дела сможет и потом, а сейчас пора бы сделать то, ради чего он меня и позвал – еще одна игра. Я был в таком предвкушении, что едва не подпрыгивал, сидя на стуле. В тот момент я еще не понимал всего смысла шахмат, мне просто нравилось то, что Папа играет со мной в них. И в этот раз, пока он расставлял фигуры, он почему-то решил продолжить нашу последнюю тему.       – Увы, Итэр, но жизнь редко делиться на черное и белое. Хотя, большинство людей ответили бы так же, как и ты.       – Тогда… Скажи, а как для тебя? В этот есть какой-то смысл?       – Смысл, говоришь…       И он взял пешку из моей руки, чтобы самому внимательно ее рассмотреть, словно внутри нее был заключен смысл на какой-то важный философский вопрос. Должно быть, даже мой отец не мог сходу ответить на что-то подобное, раз ему понадобилась целая минута на размышления. Тем не менее, я терпеливо выждал эту самую минуту.       – Если представить, что все люди – это фигуры на доске, то цвет фигуры определяет нашу сущность. Белые всегда действуют на свету, а черные – из тени.       – Но ведь… Разве это не значит, что «черные» творят плохие дела?       – Конечно же, нет. Добро не всегда однозначно, Итэр. Если белые фигуры – это герои в сияющих доспехах, то черные это те, кто всегда помогают им, чтобы поддерживать их образ героя, – предчувствуя, что сейчас я задам еще один вопрос, Даниель поспешил вложить фигурку в мою руку, но теперь это была уже не белая пешка, а черная. – По-настоящему доброму человеку не нужна награда за свою доброту. Он делает добро потому, что хочет его делать, а не для того, чтобы все в округе его любили и нахваливали.       Странное дело… И почему же я вспоминаю об этом сейчас? Если подумать, подобной философии меня всегда учил и Чжун Ли, но я ни разу не задумался о том, что они с моим отцом похожи. Быть может, я просто не хотел об этом думать?»

***

      Шок это был, или ужас, но что-то из этого точно отразилось в глазах Кокоми. Я не мог ее в этом винить. Какая еще должна быть реакция у человека, когда он понимает, что был лишь одной из множества ниточек в руках кого-то более могущественного? Ладно, это звучит слишком сложно, так что выражусь яснее: Кокоми ощущала, что вся эта игра с самого начала была четко-прописанным сценарием, и ее конец в нем был предрешен на самом первом ходу.       Так как она просто отказывалась пошевелиться – ее глаза уставились в одну точку на доске – то самое главное я решил сделать за нее. Встав со своего места, я сделал шаг в ее сторону, чтобы положить набок фигурку ее короля.       – Шах и мат, – спокойно подвел я. Мой голос смог немного пробудить юную шахматистку, но оттого ее растерянность никуда не делать.       – Я… я-я… просто хотела…       Мне и в самом деле было ее жаль, это всегда больно: искренне верить в свой талант, отдавать всего себя на тренировках, а в конце встретить тех, кто настолько сильнее и выше тебя, что ты даже не видишь его головы – настолько велика разница. Но, как по мне, так была устроена вся наша жизнь. Каким бы сильным ты не был, в мире всегда найдется кто-то сильнее тебя – так мне всегда говорили Чжун Ли и Эи.       Первым этапом я завел свои фигуры во фланг Кокоми. Там она оставила своих коней для защиты, но не учла одного важного фактора: конь, это боевая единица, которая лучше всего показывает себя, когда на доске остается мало других фигур. А если твоей лошади мешают скакать ее собственные товарищи, то и толку от такого «всадника» немного. Отказавшись расчищать поле боя, Кокоми сама сделала бесполезными своих собственных лошадей – я забрал их обеих «за бесплатно», потому что им было некуда бежать.       На втором этапе я завел во фланг свои ладьи. Разумеется, к этому моменту моя противница уже пыталась вернуть своих солдат обратно, чтобы защитить короля, но на такое всегда нужно время, а в ситуации, когда тебе мешают твои собственные пешки, то и развернуться куда сложнее. Я гонял ее короля без единого намека на пощаду, чтобы у нее не было ни единой секунды на передышку.       И наконец, когда вражеский король ушел вглубь, то я ввел ее – свою королеву, чтобы нанести решающий удар – третий и последний этап. К этому моменту бежать было уже некуда: Кокоми застряла в своей же «черепахе» которую так старательно выстраивала, а ее собственная ферзь была слишком далеко, и не могла в один миг обойти собственных товарищей. Можно сказать, что мою противницу погубила ее же защита, а вот я… В каком-то смысле, я одержал победу, не срубив практически ни одной вражеской фигуры.       Возможно, что именно этот факт и стал причиной того, почему все случайные зрители смотрели на меня с таким шоком в глазах. Этих проходимцев становилось все больше и больше. Подобно тому, как мотыльки любили лететь на пламя, всех этих ребят привлекало необычное зрелище, которое я тут устроил. Но они еще не знали, что все это – только начало.       – О-о-о! Наверное, я должен поздравить тебя с триумфом!       «ХЛОП» – звук хлопающих ладоней наполнил округу, и когда я обернулся, то застал приближающегося Дотторе. Для Кокоми, которая все еще утопала в своей задумчивости, подобная реакция стала лишь еще одним ударом. Она обернулась на силуэт «Доктора» с такими глазами, словно в ней разгоралось отчаяние. Ну, а как еще реагировать, когда сам местный чемпион ни во что тебя не ставит? Кажется, он ее даже не замечал.       – Вышло довольно увлекательно.       Как я и думал, все это время он наблюдал именно за нашей партией. Возможно, он даже не сомневался в том, что я смогу здесь победить, но меня такое отношение не устраивало. На какую-то секунду мои глаза переключились на расстроенную девушку, прежде чем вернуться к нашему «Чемпиону».       – Овации тут точно не к месту. Противник допустил ошибку и не более того. Такое может случиться с каждым из нас, – наверное, Дотторе ждал не такого ответа, раз его красные глаза так резко изменились, но все-таки и эта мелочь смогла его порадовать.       – И все же, ты смог меня заинтересовать.       Я не стал ничего отвечать. Периодически люди любили говорить мне, чтобы я попытался узнать Дотторе лучше – понять, что он за человек. Однако я не видел ни одной причины, чтобы пытаться найти в нем хоть что-то… совершенно ни одной, если только…       По итогу, я отвернулся, чтобы не терять времени, и направился к своему следующему столу. Мне-то казалось, что наш «Доктор» не из тех, кто станет реагировать на подобное, но, как выяснилось, я все-таки слишком мало знал этого человека.       – Эй-эй, разве ты бы не хотел поговорить? В конце концов, может случиться так, что другой возможности для разговора у нас не будет. А вдруг, я буду единственным человеком, который однажды сможет тебе помочь?       – Нет… Не хотел бы. И такого уж точно не случится, – я сказал это так тихо, что сам себя едва услышал.       Как я и предсказывал, остальные противники после Кокоми уже не представляли для меня большой угрозы. Я разбирался с ними быстро, не чувствуя необходимости становиться серьезным или демонстрировать свои приемы. Так было не потому, что я их ни во что не ставил, просто я знал, что теперь Дотторе и глазу с меня не спустит.       И вот, спустя всего полчаса, я сел за тот самый стол, на котором «Доктор» уже расставил фигуры. Он сделал это сам, будто бы ожидая появления претендента, но мы с ним оба понимали, что на самом деле он ждал именно меня. Я заметил, что, несмотря на почти что полное безучастие в происходящем, Дотторе выглядел довольно веселым и оптимистичным. Что же его так радовало?       – И к чему столько веселья? – спросил я, пока пожимал его руку. Мне казалось, что он попытается сжать ее со всей силы, но Дотторе предпочел не опускаться до таких банальностей.       – О чем речь? Я равнодушен, как и ты.       «Да, только ты говоришь об этом, пока ухмыляешься» – мне думалось, что я так и сам скоро начну улыбаться, только от нервного тика.       После обычной жеребьевки, мне выпало играть белыми. Весьма удачное стечение обстоятельств, как бы я это назвал – мне выпало «обнажить» свой меч первым.       По правилам, если ты коснулся пальцами фигуры, то ей ты и обязан ходить, но в то же время, игра начнется только после того, как белый игрок сделает свой первый ход. Перед тем как вытянуть руку, я вздохнул так глубоко, насколько позволяли мне мои легкие, и я точно знал, что Дотторе сейчас делает то же самое. Обстановка вокруг нас моментально изменилась, стала напряженнее, словно воздух потяжелел, а время остановилось. Весь мир был заключен в эти шестьдесят четыре квадрата, и что бы ни произошло дальше, конец этих экзаменов начнется прямо сейчас.       – Можете начинать, – сказал Аль-Хайтам, как бы намекая мне, что я слишком долго думаю над первым ходом.       Первое мгновение – я потянулся рукой к пешке ферзя. Классический «королевский гамбит», мое любимое оружие, но… За миг до того, как пальцы коснулись пешки, я внезапно остановился, чтобы схватиться за другую фигуру, и этим вызвал удивление у Дотторе.       Теперь настала моя очередь ухмыляться. Первым ходом я выдвинул пешку ладьи – от самой первой линии в алфавите, и если раньше Дотторе был лишь удивлен, то теперь его глаза отражали самый настоящий шок. Это был тот единственный ход, которого он не мог ожидать вообще.       Его называют «Дебютом Уэра». Я его немного изменил, но все, что вам нужно о нем знать, что эта комбинация и по сей день остается самой редкой в мире шахмат. Абсолютно ненормальная по шахматным меркам, придуманная человеком, который обожал делать непредсказуемые ходы, такая тактика всегда ставит противника в тупик.       Но, хоть Дотторе и был шокирован, это еще не значит, что он позволит сломать себя такой мелочью. Он собрался с мыслями быстрее, чем кто-то из присутствующих заметил его реакцию, а затем ответил на мой ход.       «Так и думал…» – это был уже второй раз за последние десять секунд, когда я захотел сказать это вслух.       С самого начала нашего противостояния, Дотторе постоянно любил подлавливать меня на моих эмоциях. Он умело пользовался тем, что успел хорошо меня изучить, пока сам я ничего о нем не знал. Но в этот раз ситуация в корне изменилась. Быть может, это лишь совпадение, но все началось еще в тот день, когда Ситлали сообщила мне, что Дотторе любит играть в шахматы: с того самого дня я постоянно искал информацию о партиях, которые он сыграл. Я изучил все, что он так любил использовать, запомнил все его привычки и жесты.       Дотторе из тех, кто любит атаковать исподтишка. Он делает вид, что готовится к обороне, но это лишь ловушка, чтобы резко атаковать противника и не позволить ему завершить свой дебют. И сейчас, несмотря на мой непонятный для него трюк, этот парень решил себе не изменять – он начал с коня, чтобы перейти к своему любимому оружию, «Староиндийской защите».       В последующие ходы, мы с ним развивали центр. Одна рука всегда передвигала фигуру, пока вторая щелкала по кнопке на часах. И в такое время не было и секунды, чтобы в воздухе не звучало это самое «щелканье».       Я сделал длинную рокировку, чтобы все фигуры единым маршем атаковали противника с левого фланга. Мой противник за это не сильно волновался, он предпочел сначала укрепить центр, а уже потом ломать всю мою структуру. В этом и был смысл «Уэра», когда его использовал я: даже если враг и сломает мое построение, мои фигуры просто начнут работать маленькими группами. Они будут действовать независимо друг от друга и постоянно подрывать планы оппонента. Поэтому Дотторе не торопился меня атаковать, он знал, что в таком случае и сам раскроется для моих ловушек.       На центре произошел небольшой размен пешками, который спровоцировал мой оппонент. Затем, я продолжил эту стычку, и обменял одного из своих слонов на вражеского коня. Это были небольшие «рубки», но они всегда говорили о том, что игроки закончили с обычной расстановкой фигур, и теперь переходят к активной фазе. Вот только Дотторе свой дебют так и не закончил: он не сделал рокировку, которая должна была спрятать короля в укромном месте.       – Что-то ты не торопишься завершать формацию. Неужели забыл, как делается рокировка? – в моем голосе звучал сарказм, но Дотторе не собирался тратить на него время. Его голос стал железным и расчетливым.       – Возможно, что я просто не хочу делать того, чего от меня ожидает противник. Тебе не кажется, что так будет умнее?       – Да мне вообще ничего не кажется…       Дотторе прищурился, пока я старался сохранить расслабленный вид. Разумеется, он был прав, но лишь там, где не ошибался: я все еще предугадывал его мысли, даже когда он думал, что предугадывает мои. Конечно же, оппонент не будет делать рокировку, пока не знает, с какой стороны я буду атаковать на самом деле, и Дотторе нутром чувствовал, что я задумал какую-то пакость. Можно сказать, что сейчас мы были как два мечника: если поспешишь, и сделаешь блок слишком рано, то лишь подставишься для атаки с другой стороны.       Наступила тишина, потому что теперь я не торопился продолжать. Если Дотторе так не хотел прятать своего короля, то я должен был его спровоцировать. Он решиться на рокировку лишь тогда, когда испугается внезапной атаки, а потому, я был обязан ему такую показать.       Рискованный шаг, но я ввел в игру свою королеву, не дождавшись поддержки других фигур. Она устремилась по диагонали, чтобы застать врасплох вражеского короля.       – Шах, – коротко сказал я, и Дотторе сразу же потянулся к одной из своих фигур, но на середине пути остановился.       «Уже поздно что-то разглядывать!» – в этот раз я уже не выдержал, и губы мои сами собой построились в ухмылку.       Короля-то он защитил, но тем самым ослабил позицию другой клетки. Я тут же пошел в атаку по центру, разменивая свои пешки на чужие. Длинная рубка, которая продолжалась до тех пор, пока моя королева не отправилась к самой незащищенной клетке. Маленькая победа, которая вывела меня вперед лишь на одну пешку, но какой же важной она была!       – В чем дело? Дотторе не увидел ловушки?       – Может, просто зазевался?       – Нет, Итэр его как книгу читает. Тут дело в другом…       Мой короткий триумф поднял такую же короткую волну комментариев от тех, кто уже собрался на этом шахматном турнире. Сколько здесь было людей, я не знал, мне не хотелось отвлекаться, но что-то внутри подсказывало, что скоро здесь может собраться вся школа.       «У вас вообще своих дел нет?! Шли бы лучше очки зарабатывать, а не за фигурками смотреть!» – я вдруг понял, что у меня начинает развиваться боязнь сцены. Когда на тебя смотрит такая публика, то поневоле начнешь смущаться.        Ну, ладно, о моих внутренних комплексах мы еще всегда поговорить успеем. Потеряв на одну пешку больше, Дотторе оставил голым свой центр. В такой позиции его король был легкой мишенью, особенно, когда часть фигур все еще была в стороне, не имея возможности быстро вернуться к своему «вождю». Это могло привести лишь к новым жертвам в бою, чего и боялся «Доктор», а потому – он решился спрятать своего короля подальше. Наконец-то, его рокировка была сделана.       Я так воодушевился, что с силой сжал кулак. Теперь пути назад уже не было, и мы оба прекрасно это понимали.       Рокировка всегда описывалась в шахматах, как абсолютная защита, но она же была и слабостью для короля. Ведь, если так подумать, то ты подставлял почти половину своих пешек под связку с королем, и если хоть одна из них начнет двигаться, то сам король останется голым для вражеской атаки.       Мне потребовалось еще немного времени, чтобы вернуть свою королеву на место, и продолжить развивать фигуры для массивной атаки. Разумеется, мой противник тоже не спал, он хотел остановить «стрелу» из моих пешек, которую я построил в самом начале партии, и ради этого он потихоньку стягивал туда все свои свободные силы. Это логично, любой шахматист пытается не допустить того, чтобы вражеская пешка подобралась к своей последней линии – а иначе она просто призовет подкрепление, и Дотторе определенно не нравилось, что часть моих «рядовых» солдат уже на его половине поля. Однако мои истинные намерения раскрылись лишь в тот момент, когда я повел в атаку своего второго слона: с поддержкой королевы, он направился прямиком на вражескую «черепаху», в которой и прятался король. Я подвел его вплотную к этой формации, чтобы вскрыть защиту врага, и нанести удар в самое его сердце.       Шепоты вокруг нас только усилились, ведь все, кто хоть немного разбирался в шахматах, понимали, к чему все идет. Если Дотторе срубит моего слона одной из пешек, то откроется для королевы и ладьи, он выиграет эту рубку, но проиграет партию, в этом и была слабость любой рокировки. И судя по тому, как Дотторе не спешил со следующим ходом, он это прекрасно понимал.       – Ну, понятно… Я не могу двигать пешки, которыми защищаюсь, а если не начну двигаться – то ты просто прижмешь меня к стенке.       Я был почти рад этой своеобразной похвале. Настолько рад, что даже поднял глаза, чтобы оценить лицо Дотторе. И в тот же миг, я понял, что никакой настоящей «похвалой» тут и не пахнет: Дотторе смотрел на шахматную доску с таким лукавством, какого я еще никогда у него не видел. Ему было не просто смешно, этот парень по-настоящему презирал мои способности, как будто они были самым большим разочарованием в его жизни.       – И что за реакция? Разве у тебя так много поводов, чтобы радоваться?       – А разве я радуюсь? Нет-нет, я ОЧЕНЬ огорчен… – и в тот момент, когда его красные хищные глаза поднялись навстречу моим, то по всему моему телу пробежали мурашки. – Слишком слабо, Итэр. Ты недооцениваешь всю важность маленьких фигур, которыми являются пешки. Впрочем, ты и в жизни показал себя таким.       Очевидно, он намекал на те случаи, когда я без раздумий жертвовал некоторыми своими друзьями, чтобы спасти тех, кем дорожил куда больше. И прежде чем я успел хоть что-то возразить, Дотторе сделал свой ход. Такой ход, который заставил меня похолодеть…       – Ответь мне, Итэр: когда я стал таким сентиментальным, что ты позволил себе думать, будто я стану играть с тобой в поддавки?       Дотторе выдвинул вперед свою пешку. В этой позиции она находилась под защитой сразу нескольких фигур, и потому я не мог атаковать ее в ответ. Но, что самое ужасное, эта пешка разрывала мою связку из королевы и слона. Можно сказать, что Дотторе оборвал мою линию снабжения, и теперь мой слон оказался в окружении врагов, без всякой поддержки. Я попытался исправить положение и спасти его, но все закончилось лишь тем, что через несколько ходов Дотторе забрал его без весомых потерь, и даже не открыв своего короля.       – Кажется, ты говорил, что ошибку может допустить каждый, так? Вот только шахматы – это игра до первой ошибки, – я никак не мог понять, то ли голос «Доктора» был насмешливым, то ли до ужаса холодным.       В любом случае, из-за своего безрассудства, я попался на этот дешевый трюк и потерял одну из своих больших фигур. Намеки Дотторе были не такими уж прозрачными, чтобы их не понять: как только одна из сторон получает весомое преимущество, то все, что остается делать – это устраивать равноценные рубки. Тогда, рано или поздно, чаша весов будет медленно склоняться в пользу твоего противника, ведь чем меньше фигур на доске, тем больше важности представляет каждая из них. А уж перевес хотя бы в одного солдата – будет для тебя фатален.       Именно это и происходило с нами дальше. Я пытался укрепить позиции или перейти в оборону, но Дотторе умело пользовался тем, что у него на одну фигуру больше, и с каждым разом только увеличивал свое преимущество. Потихоньку начали двигаться его оставшиеся пешки, у которых теперь была лишь одна цель – добраться до финиша, и превратиться в более мощную фигуру. Это сводило с ума, и издевательские речи Дотторе тут никак не помогали.       – Ты ведь это знаешь, верно? В любом сражении самое главное, это правильно воспользоваться своими резервами. А уж у меня таких резервов ой как много…       Было обидно, между прочим. Настолько, что я даже закусил губу… И в этот самый миг я осознал, что просто не знаю, как ходить дальше, у меня не было идей. Часики продолжали тикать, и время беспощадно уходило, оставляя меня наедине с паникой. Теперь не только Дотторе, но и все, кто на нас смотрел, прекрасно осознавали, что моя песенка спета.       – Эй, он что, сдался?       – Осталось меньше двух минут… У него вообще есть шансы?       – Думаю, ему конец. Не получит мат, так время закончится. В любом случае, ему не выиграть.       – Ну, это же Дотторе. О каких шансах может идти речь, если твой противник – лучший ученик школы?       Я закрыл глаза, лишь бы не видеть этой самодовольной мерзкой рожи, и в тот же миг, все вокруг меня изменилось.       Когда я открыл глаза вновь, то будто бы перенесся в прошлое: вновь я сижу дома, перед шахматной доской, еще совсем маленький, а напротив меня сидит наш отец. Голубые глаза Даниеля, которые напоминали два темных сапфира, словно излучали какую-то мудрость, пока я думал, как мне переиграть отца. В голове зазвучал сильный, но любящий голос.       – Итэр, эмоции – это инструмент, чтобы манипулировать человеком и, что самое главное – самим собой. Не позволяй им связать тебя по рукам и ногам… – тогда он казался мне очень серьезным, но уже через мгновение отец улыбнулся, и мягко схватил меня за нос, чтобы в шутку поводить его из стороны в сторону. Я думал, что намеренно заблокировал в себе эти воспоминания. – Не забывай, что шахматы – это умение видеть. А позволишь чувствам тебя ослепить, и тогда точно проиграешь.       И я вновь закрыл глаза, но голос отца все еще звучал в голове, будто он был совсем рядом со мной. Да нет же я будто… Не знаю даже, как это объяснить, но я нутром почувствовал, что прямо сейчас – он смотрит на меня. Это придало мне смелости, и я вздохнул полной грудью, чтобы задать себе единственный важный вопрос: что я могу сейчас сделать?

***

      А пока Итэр решал свои дела с Дотторе, то в учительской происходила интересная сцена, о которой никто не знал. Одна молодая девушка со светлыми, подобно пшенице волосами, стояла у окна и с чувством угрюмости посылала свой взгляд вдаль и вниз. Она еще никогда не чувствовала себя такой рассерженной и расстроенной одновременно.       Вид здесь открывался, самый что ни на есть лучший: окно в учительской выходило прямо на спортивную площадку, и потому отсюда можно было наблюдать все, что там происходило. Конечно, в мельчайших деталях ты ничего без бинокля не увидишь, но даже без него было достаточно очевидно, что сейчас главный ажиотаж спортивного фестиваля поднялся вокруг шахматного турнира, который привлек большую часть учеников.       Люмин очень хотела быть равнодушной, но разве можно убежать от самого себя? Сестра Итэра никак не могла перестать думать о том, что происходило там – на шахматном турнире. Чем сильнее пытаешься не думать – тем больше путаешься в этих мыслях, и по итогу, Люмин погрузилась в них так сильно, что даже не заметила, когда в учительскую зашел еще один человек.       – Ого… Я удивлена. Мне казалось, что ты не отважишься сюда прийти, – голос был стойким и женским, и когда Люмин обернулась, чтобы обнаружить Мавуику, то будто бы и вовсе не удивилась ее появлению. – И все же, позволь спросить, почему ты не поддерживаешь своего брата вместо того, чтобы торчать здесь?       Несмотря на сам факт того, что Люмин здесь быть не должна, Мавуика, как учитель, не выглядела рассерженной. В ее глазах сияло искреннее дружелюбие, да и вообще, она не создавала образ человека, который собирался ругать юную ученицу. Только вот Люмин явно не оценила такого великодушия, ее тон был таким же равнодушным, как и внешний вид.       – Я пришла лишь потому, что вы сами искали встречи. Не больше и ни меньше.       – И пришла сюда, только ради этого? Ты могла ждать меня здесь часами.       – Но ведь вы специально приставили за мной слежку, верно? Так что вы бы в любом случае здесь появились. Зачем еще мне приходить в учительскую?       – Ну, не знаю… Быть может, чтобы украсть отсюда какую-нибудь информацию? А встречу со мной использовать как повод, на случай если тебя здесь застукают?       Люмин ничего отвечать не стала, но все-таки позволила себе лукавую улыбку, пока Мавуика еще не видела ее лица. Этот диалог был также и полем боя: каждая из них пыталась оценить умственные способности другой. И если Люмин осталась довольна, то вот по реакции самой Мавуики пока было судить рано: удерживая руки в карманах, учительница с веселым видом подошла к окну, чтобы поравняться с самой проблемной ученицей. Только сейчас, глядя на это вблизи, Люмин оценила, насколько же шел Мавуике спортивный костюм: она словно родилась в этих черно-красных расцветках.       – Но знаешь, я все-таки была уверена, что ты будешь болеть за брата, даже несмотря на все разногласия. Выходит, я ошиблась?       Глядя на всю ту толпу, которая собралась на турнире, Мавуика испытывала что-то вроде восторга, вперемешку с гордостью. Она была горда за саму себя, ведь ей удалось провести этот спортивный экзамен так, что все его участники смогли испытать то самое веселье, которое и должны приносить спортивные состязания. Для нее это было делом чести.       – Итэр – глупый мальчишка, который предпочел остаться глупым из-за своего дурацкого благородства. Почему я должна за него болеть?       Мавуика могла только хмыкнуть на такой ответ. Становилось ясно, что Люмин не из тех, с кем получиться вести конструктивный диалог, она была слишком предана своим собственным идеалам. Но, быть может, тут еще было место для надежды? Ведь Люмин , какой бы она не была – оставалась сестрой Итэра, так мыслила Мавуика.       – Я хотела поговорить, чтобы познакомиться с тобой поближе. Все-таки в последнее время ты стала источником проблем…       – И? Вы остались довольны? Это была единственная причина, почему вы искали встречи?       – О-о, а я разве говорила, что это было моей прихотью? Нет-нет, я лишь исполняю просьбу.       Небольшой намек, который должен был разжечь интерес в душе девушки. И это сработало: Люмин на мгновение оторвалась от окна, чтобы оценить Мавуику, но та продолжала с улыбкой разглядывать происходящее на фестивале. Учительница явно не собиралась говорить, будто вынуждая Люмин самой начать задавать вопросы. Любопытство сжигало «Принцессу Бездны» изнутри, но не настолько, чтобы она могла переступить через свою гордость.       Тишина завладела комнатой, и в такие моменты Люмин немного понимала своего брата, который всегда не любил молчание: подобная тишина и впрямь давит на психику.       – Итэр должен был согласиться с моим планом… – Люмин стала первой, кто нарушил эту мучительную тишину. У нее был вид обиженного ребенка, кем она сейчас, по сути, и являлась. – Если бы он мне помог, то мы смогли бы разобраться с Дотторе исподтишка, но разве ему интересно мое мнение? Нет, ему было куда важнее сохранить свое чувство совести. И теперь, из-за этих детских глупостей, он проиграет.       – Как интересно… И ты так в этом уверена?       И почему же это звучало так, словно какая-то провокация? Мавуика ухмыльнулась еще больше, но так и не оторвала глаз от зрелища, что развернулось на стадионе. Она не могла видеть, что именно там происходит, но была уверена лишь в одном – ученик, которого она получила от Эи, ни за что не проиграет. А потому-то, слова «зеленой» Люмин и были для нее так смешны. Возможно, что сама Люмин это почувствовала, и хотя ей было все равно на мнение Мавуики, ей не нравилось, что ее воспринимают как ребенка. Слова рыжеволосой учительницы она не восприняла всерьез, ведь для нее все это звучало, по меньшей мере, глупо.       – А что тут обсуждать? Конечно, Итэр любит шахматы, но какие у него могут быть шансы? Дотторе занимается ими всю свою жизнь, можно сказать, что он и создал наш шахматный кружок, а вот все, что умеет Итэр – это махать мечом. Как ни посмотри, а между ними огромная пропасть.       – И все-таки это интересно…       И Мавуика рассмеялась. Без издевательства, но с вызовом, как будто у Люмин просто не было шансов, чтобы хоть как-то ее переубедить. Люмин этот разговор начинал надоедать, но такая реакция просто не могла не провоцировать ее.       – Что тут интересного?       – Интересно то, что вы брат и сестра – близнецы – но, по иронии судьбы, ты не знаешь о своем брате вообще ничего.       Ну, это уже было перебором. Звучало так глупо, что было абсурдом даже отвечать на подобное. Конечно, Люмин не всегда ладила со своим братом, но чтобы говорить о том, что она его не знала? Мавуика будто сказала то, в чем ничего не смыслила, и это смогло задеть внутреннюю гордость Люмин. Девушка всегда считала, что на свете нет такого человека, который знал бы брата лучше, чем она сама. В каком-то смысле, она даже ревновала, если кто-то пытался оспорить у нее этот факт.       Но, Мавуика говорила достаточно уверенно, чтобы не принять ее слова за шутку или поспешный вывод. Что-то в этой «Огненной леди» было особенным, и это напрягало юную Люмин.       – Это бред…       – Это – правда. За все годы, что Итэр учился фехтованию под началом Эи, он так и не выучил идеально ни одного приема. А все потому, что у него никогда и не было таланта к фехтованию.       Каждое новое слово из уст этой женщины звучало еще неправдоподобнее предыдущего. На секунду Люмин даже задумалась: а они сейчас точно обсуждают ее брата? Как ни посмотри, но Мавуика будто бы описывала совсем другого человека.       – Простите, но в это слабо верится. Я частенько видела братца на тренировках, да и моя подруга мне все уши прожужжала о том, насколько Итэр гениален. Думаю, он просто решил не показывать вам всех своих способностей, потому что вы для него…       – Скажи, а ты хоть раз задавалась вопросом, почему вы с Итэром оказались в классе Чжун Ли? Под руководством человека, который общается с вашим отцом.       – Я слышала эту историю. Отец лишь попросил Ли присматривать за нами, вот и вся причина. Попади мы к другому учителю, то Папа просто бы обратился бы и к нему…       – Снова ошибка, – Мавуика резко оборвала Люмин, да так, что последняя посмотрела на нее с абсолютным недоумением. Это лишь сильнее веселило Мавуику, которая продолжала смотреть на центр стадиона. – Из всех учителей в школе, Даниель попросил именно Ли взять вас под свою опеку. Почему? Да потому что наш «Мистер Ли» лучше всех разбирается в шахматах.       – В шахма… Вы к чему это клоните?? – но прежде чем ответить, Мавуика выждала паузу.       – Причина, по которой Итэр так хорошо владеет мечом; причина, по которой он такой успешный писатель – это вовсе не особый талант, и уж точно не результат усердных тренировок. Его настоящий дар – это поразительная способность просчитывать ходы.       Очень медленно лицо светловолосой девушки менялось. Недоумение превращалось в удивление, и янтарные глаза расширялись, пока не отразили самый настоящий шок. Люмин вспомнила далекое детство, когда они с Итэром играли в шахматы на глазах у отца, и она так ни разу и не смогла победить своего брата.       – Когда Даниель оценивал ваши способности, то он подметил эту особую черту. Потому он так упорно развивал ее в своем сыне: все свое свободное время Даниель потратил на то, чтобы Итэр учился играть в шахматы – это талант анализировать и просчитывать любые вероятности.       Теперь Люмин пожалела, что у нее нет бинокля. Что же там могло сейчас твориться, когда партия Дотторе и ее брата в самом разгаре? Девушка даже не заметила, как ее пальцы с силой прижались к окну, словно так она надеялась, что сможет хоть что-то рассмотреть отсюда. И сколько бы Люмин не пыталась притворяться, что ей все равно, любопытства своего она сдержать не могла.       – А как это… Как это работает в бою?? Если у него нет никаких способностей к фехтованию, то почему Эи так с ним возилась?!       – Эи? Ну, на самом деле, все довольно легко. Мозг Итэра – как калькулятор. Он способен за доли секунд просчитать в уме все движения оппонента, и так же быстро на них среагировать. По этой-то причине Эи так заинтересовалась мальчиком: попробуй поразить его мечом, и он поймет, куда ты ударишь еще до того, как ты обнажишь клинок.       – Так вот почему он так хорошо считает в уме…       – Верно. И пускай, Итэр не так гениален в учебе, как ты или Дотторе, но когда речь заходит о способности «представлять» – то его гениальность не знает себе равных. В его голове живут сотни различных персонажей, каждому из которых он прописал все, начиная от даты рождения и заканчивая тем, сколько этот человек проводит времени в ванной. Поэтому, он ни за что не проиграет.       Кажется, к этому моменту Люмин уже перестала моргать. Она никак не могла определиться со своими ощущениями: ее это восхищало, или она все же испытывала зависть к подобной уникальности? В любом случае, теперь ей казалось, что отец уделял ей не так уж много внимания, по сравнению с ее братом.       Тем временем, лицо Мавуики стало серьезнее, словно она вспомнила о чем-то неприятном. Голос женщины также изменился, и теперь в нем больше не было прежнего восторга. Вдруг она заговорила полушепотом, да и обращалась, будто бы, не к Люмин, а к самой себе.       – Беда лишь в том, что мальчишка неспособен себя контролировать, когда входит в подобное состояние. Подобно роботу, который живет лишь числами, Итэр перестает отдавать отчет своим действиям… Когда до Эи это дошло, то она осознала, в какого монстра может превратиться человек с подобной чертой.       Наверное, Люмин и дальше бы упиралась в окно, пытаясь разглядеть, права ли Мавуика, но ей помешало одно «но» – это скрип двери, раздавшийся сзади. Обе девушки машинально обернулись, но если Мавуика при виде гостя начала улыбаться, то реакция Люмин была несколько обратной, когда она позволила себе побелеть.       – О-о, да ты легок на помине, – небольшая доля сарказма прозвучала в словах пламенной леди. Впрочем, гость этого сама сарказма не оценил.       – ОТЕЦ!?       При виде родителя, Люмин была по-настоящему шокирована. Ее сердцебиение участилось, причем не только от радости. Да и в целом, волнение теперь было видно невооруженным глазом на лице девушки.       Даниель же себе не изменял, и всеми силами продолжал поддерживать в себе образ делового человека. Одет он был в темно-синий пиджак, очень подходящий к его глазам, и белую футболку, которые снизу дополнялись идеально поглаженными темными брюками. Он всегда был недосягаем и серьезен для своих детей, но сегодня Люмин с первых же секунд почувствовала какой-то особый холодок, который притаился в глазах отца.       – Ну, здравствуй, Люмин. Может быть, поговорим? В последнее время я очень много о тебе слышал…       Люмин моментально насторожилась. Ей было плевать на мнение учителей или учеников, даже предательство брата не сломало бы ее решимость, но вот отец… Если он будет настроен против нее, то вся ее целеустремленность – если это так можно назвать – может и пошатнуться. Уже по одному его взгляду она почувствовала, что отец знает обо всем, что она тут учудила, и он явно не готов ее поддержать.       Хорошо это или плохо, но от этого серьезного разговора ее спасла сама Мавуика, которая решила вмешаться в диалог. До Люмин теперь дошло, чью просьбу исполняла эта женщина, когда искала встречи с ней. Однако, похоже, что и у самой Мавуики были какие-то дела с Даниелем.       – Как там Эи? – этот вопрос не только переключил все внимание мужчины на учительницу, но и моментально вверг его во мрак. Люмин не так уж часто доводилось видеть, чтобы у отца было такое тяжелое выражение лица, которое он показывал сейчас.       – Мне кажется… Думаю, у нас почти не осталось времени. Счет уже идет на минуты.       И хотя Мавуика сама же и задала свой вопрос, ответ на него почему-то поверг ее в шок или даже ужас. Ее ладонь, которую она держала на поверхности окна, медленно сжалась в кулак, словно она в любую секунду была готова разбить это стекло. Подобная реакция была и у самого Даниеля, а вот Люмин… Люмин чувствовала, что упускает из этого диалога что-то очень важное, например, саму его суть.       – Ясно… Итэр знает? – вопрос был скорее риторическим, а потому Даниель лишь отрицательно покачал головой.       – Я бы не стал просить, но Эи уже покинула нас, так что…       – Не волнуйся. Я прослежу, чтобы он не наделал глупостей.       Горькая улыбка поразила рыжеволосую женщину, что уж совсем не нравилось Люмин. В чем была причина этой необычной встречи? Отец прибыл сюда для того, чтобы ее отругать? Или же, было что-то еще, что-то более важное и серьезное? На сердце юной девушки появилась необъяснимая тревога, которую она не испытывала с тех самых пор, как исключили Сяо.       – Вы о чем вообще?! Может быть, хотя бы объясните, в чем смысл такого внезапного приезда??       Но что вообще можно было ответить в такой ситуации? До этого момента Мавуика вела себя самоуверенно, когда речь шла лишь о том, насколько хорошо Люмин знала своего брата, но теперь все изменилось. Даже Даниель, который намеревался серьезно поговорить с дочерью, сейчас растерял всякую уверенность.

***

      Мои глаза были закрыты, ведь сейчас их взор только мешался. В каком-то смысле, я отстранился от реальности, чтобы полостью отдаться этой партии: я ничего не слышал и ничего не видел, но закрыв глаза, смог в точности до мелочей представить в голове нашу шахматную доску. А пока реальный мир остановил свое существование, фигуры в моей голове начали жить своей жизнью.       Дотторе все еще обгонял меня на одного слона и нескольких пешек, но на данном этапе игры это была почти половина моего войска, да и пешки Дотторе были слишком близко к последней линии. Я смог спрятать своего короля от дальнейших ударов, но никак не мог сдержать оборону, или перейти к резкой контратаке. Из всех моих фигур была лишь одна, которая смогла подобраться близко к вражескому королю – это была фигура коня. И когда я представлял его в своем воображении, то в голове четко звучал голос Чжун Ли…       – Ты знаешь, почему из всех фигур, именно конь так опасен в конце игры?... Потому что он единственный, кто может проходить сквозь своих врагов, – и каждый раз, когда он это говорил, то всегда ставил мне шах-вилку. Ему точно нравилось следить за тем, как я надуваю щеки от обиды. – От его ударов нельзя защититься, и их сложнее всего просчитать: восемь направлений, которые нельзя остановить, и на каждое из них еще по восемь. И того, шестьдесят четыре варианта развития событий, всего за два хода – мало кто способен уместить в голове так много картин.       – Так и будешь изображать спящего ребенка? Откажись уже от своей гордости и просто сдайся – это будет не так позорно, чем сидеть и ждать, пока у тебя закончиться время.       В чем-то его слова имели смысл, и тиканье моих часов было отличным тому подтверждением. Обычно этот чертов звук сильно напрягал, мешал мне сосредоточиться, но сейчас я был ему благодарен. Только слушая эту чертову «стрелку» я мог запомнить, сколько длиться одна секунда. Нужно было учесть абсолютно каждую, даже самую незначительную мелочь.       И вот тогда-то, когда фигуры в моей голове перестали двигаться, я позволил себе открыть глаза. Нужно было вздохнуть поглубже, потому что я знал, что еще не скоро смогу сделать это в следующий раз. Это была самая важная минута в моей жизни…       – Одна секунда, чтобы переставить фигуру… Еще две секунды, чтобы обдумать ход противника и ответить…       – Ты чего там бормочешь? Если у тебя есть время болтать с самим собой, то трать его сколько душе угодно, только меня в это не впутывай, – и хотя «Доктор» явно насторожился, я его слов будто и не услышал.       – Учитывая количество оставшихся фигур, их расположение и доступные поля… Число всевозможных вариантов развития событий будет ровняться… – мои глаза бешено задергались из стороны в сторону, словно блохи в банке, и это начинало пугать Дотторе. – И того, у меня примерно сорок два хода, чтобы закончить партию…       Едва последнее слово слетело с моих губ, как рука быстро вытянулась вперед, чтобы схватиться за фигурку коня. Мой ход был молниеносным, из-за чего Дотторе даже не сразу понял, что именно я сделал. Несколько секунд он внимательно смотрел на моего коня, будто пытаясь увидеть, в чем моя задумка, но так ни к чему и не пришел. Его вновь поразила самоуверенная ухмылка, и тогда он сделал ход пешкой, чтобы поближе подобраться к моему королю. На моего коня он не обращал внимания…       – Это бесполезно. Слишком большая разница сил, чтобы ты что-то мог сделать одной единственной… – его поразило удивление еще до того, как он успел договорить.       Пока он что-то там говорил, то я уже сделал следующий ход и вновь перепрыгнул противника. Вражеский король все еще был недосягаем, что укрепляло уверенность Дотторе в своей победе. Он направил обратно свою ферзь, чтобы приструнить моего надоедливого коня. Я ушел в сторону, а противник вновь попытался меня поймать, но снова это оказалось безуспешно. Тогда Дотторе решил вернуться к другим фигурам, которые медленно подбирались к моему королю – он всегда пытался сохранить свои силы, и потому действовал чересчур осторожно, не решаясь идти на невыгодную рубку. И я вновь проигнорировал его действия, чтобы мой конь сделал еще один ход в сторону короля.       С каждой секундой происходящее нравилось «Доктору» все меньше и меньше. Теперь он даже не скрывал своего раздражения, ему явно не нравилось то, что мой конь забрался в самый его тыл.       «Пускай стягивает все больше сил… Пускай думает, что я нацелился на его короля. Ведь чем больше солдат ты отправишь – тем больше потенциальных жертв у меня будет для вилки» – и он вновь попытался поймать коня, но вновь потерпел неудачу, а затем понял, что ко всему прочему я начал прикрываться его собственными войсками. – «А пока он мешкает, я выигрываю себе лишнее время на следующий ход…».       В свой следующий ход я напал не на короля, а на королеву, что подобралась слишком близко. Разумеется, саму королеву мой противник спас, но за это ему пришлось расплатиться одной из пешек.       – И что это изменит? Твоими стараниями, у меня этих пешек еще целая куча…       Но я вновь его не услышал и просто продолжил свою грязную игру. Когда из партии вылетела еще одна пешка, то Дотторе уже попрощался со своими шуточками. Мои молниеносные ходы были слишком резкими, и потому сбивали его с толку. Он не мог собраться, а после потери второй пешки раздражение его только усилилось. Одним словом – оппонент начал проявлять эмоции, а эмоции в шахматах всегда знаменуют лишь потерю силы.       Теперь в моей голове нарисовалась четкая картина, которая отлично отражала нашу реальность. Я представил нас с Дотторе в виде древних воинов: сам я был вооружен лишь катаной и легкими доспехами, когда как мой оппонент – напротив – имел при себе тяжелые латы и двуручный меч. Каждый раз, когда я двигал своего коня, то мой «воин» атаковал большого и грозного Дотторе в самые разные места. Я прыгал вокруг него, чудом уклонялся от его размашистых ударов, а затем контратаковал со скоростью молнии. Когда пала первая пешка, то я оставил небольшой порез на руке противника, где не было лат; когда из игры вылетела вторая пешка, то моя катана добралась до бедра оппонента и вновь оставила там небольшой порез. Сталь билась о сталь, а звон и скрежет были самой настоящей колыбелью для моих ушей, пока в настоящем мире этот звук заменялся стуками по деревянной доске.       – И все-таки ты мерзкий гаденыш… – неожиданно выпалил он, делая очередной ход.       И именно этот ход стал его роковой ошибкой. Дотторе попытался увести отсюда свою королеву, раз уж она все равно не могла поймать коня, и тогда я поставил ему финальную «вилку», почти такую же обидную, какую мне преподнесла Арли на своем экзамене. А когда Дотторе понял, что он натворил, то его глаза наполнились самым настоящим ужасом. Он понимал, что уже через ход потеряет свою сильнейшую фигуру.       – Шах… – сказал я таким тоном, словно выношу смертный приговор.       Ступор настиг его совершенно внезапно, как и всех наших зрителей. Думаю, они уже давно успели похоронить мои шансы на победу, а теперь выходит, что ситуация снова изменилась. И чем больше происходило таких «изменений», тем больше возрастал интерес толпы к игре.       Отдав королеву, мой противник не спешил делать следующий ход. Не было похоже, что он сдается, но ему явно требовалось что-то обдумать. Вдруг, к моему шоку, этот странный парень улыбнулся. Нет-нет, не так, как он улыбался обычно – мерзко и лукаво – я бы сказал, что эта улыбка была… человеческой? Впервые мне показалось, что Дотторе похож на самого обычного подростка, которому свойственна радость, счастье и даже добродушие. Он будто бы впервые обрадовался чему-то, причем от всей души.       – И в самом деле – увлекательная партия…       Так, что же теперь нас ждало? Я смог уничтожить вражескую королеву, но на стороне Дотторе все еще было пешечное преимущество, к тому же, его пешки были ближе к последнему рубежу, а значит, в случае успеха, он просто «воскресит» свою королеву. Говоря простым языком: даже сейчас, никто из присутствующих не мог с точностью сказать, чем закончится эта игра.       – Похоже, что сейчас начнется самое интересное, – сказал он, улыбаясь еще шире.       – Тебе что, не жалко времени на разговоры? Или ты просто не представлял, что проиграешь вот так?       – Проиграю? А я и не говорил, что собираюсь проигрывать.       Наши взгляды столкнулись и, быть может впервые, я почувствовал, словно мы с ним на одной волне. Странное чувство, скажу я вам. Несколько долгих секунд мы просто смотрели друг на друга, а потом одновременно ухмыльнулись. В одном Дотторе уж точно не ошибался: именно сейчас начинало все самое интересное.       – Давай!!! – мы крикнули это в унисон, точно так же, как одновременно дернулись к фигурам наши руки.       Мы двигали фигуры так быстро, что со стороны невозможно было понять, чей вообще ход. Каждую секунду на доске совершалось, как минимум, по три хода с той или иной стороны. Я мог лишь посочувствовать зрителям, которые смотрели на все это и даже не понимали, что происходит. Несколько десятков пар глаз, что собрались тут, готовы были дружно покинуть своих хозяев.       – П-п-подождите! Я не успеваю за ними уследить!!!       – Ого… Прямо руки размыты…       – Они слишком быстрые!       Молниеносные атаки, и такие же молниеносные ответы на них. А пока на шахматной доске разворачивалось яростное сопротивление двух «Королей», то не менее ожесточенная борьба представлялась и в моем воображении. Лишившись королевы на доске, мой противник потерял руку, но все еще был силен и очень опасен. Мы из последних сил старались достать мечами друг друга, пока от наших клинков во все стороны летели искры.       Мне пришлось пожертвовать собственной королевой, чтобы остановить ближайшую пешку Дотторе, и это было все равно, как если бы моему воину укоротили катану в бою. В ответ, я ликвидировал ладью «Доктора», когда он попытался меня остановить. Шах, защита, атака, контратака, ход пешкой, снова шах… Казалось, что партия превратилась в одну большую гонку, в которой победит тот, кто раньше доведет свою пешку. Но вот у кого из нас раньше закончатся силы?       Я говорю именно про силы, потому что за временем мы уже и не следили. Мы оба перестали переключать часы, словно эта доска полностью поглотила нас. Заметив все это, Аль-Хайтам был не чтобы в восторге: он попытался сделать Дотторе предупреждение.       – Ребята, вы нарушаете правила. Нужно придерживаться регламента и тебя, Дотторе, это касается в первую очередь. Ты ведь местный «чемпион» и…       Но Дотторе не дал ему договорить. Не отрывая глаз от доски, он резко поднял ладонь перед лицом Хайтама, призывая того замолчать. Кто-то из вас мог сказать, что учитель не обязан терпеть такого отношения от ученика, но вы просто не видели в этот момент самого Дотторе: наблюдая в человеке такую серьезность и концентрацию, никто бы не поспел ему мешать. В итоге, пускай и с недовольством, но Хайтам сделал шаг назад.       Глаза зрителей метались от меня к противнику и обратно, но сами мы их не замечали. Дотторе, видимо, было уже плевать на все эти правила, он просто хотел победить, причем не по времени, а по разуму – как настоящий шахматист. И все это продолжалось… Нет, я сбился со счета, сколько ходов это продолжалось. Мой мозг в тот момент просто отключился, а руки двигались так, словно управлял ими и не я – двигались сами по себе.       Так, что же такое «шахматы»? Это и в самом деле игра про войну, или же в ней заложен куда более глубокий смысл? Раньше я был уверен, что знаю ответ, но то было лишь поверхностью, банальным мышлением от банального ребенка. Я не знал, кто именно изобрел эту игру, но в этот момент внезапно осознал: чтобы придумать настолько продуманную игру, нужно быть истинным гением. Игра, заставляющая разум думать по-настоящему, именно она и отличала человека от животных.       Руки Дотторе больше не двигались. Он смотрел на доску с опустошенным взглядом. Как я уже сказал, на часы мы не смотрели, но по моим меркам у него оставалось еще секунд тридцать. Однако был ли в них смысл? Дотторе прекрасно знал, что уже через два хода ему будет поставлен мат, и на свете просто не было способа, чтобы этому противостоять.       Печаль медленно отразилась на его лице, и тогда я увидел, что Дотторе выглядит не просто уставшим, а по-настоящему измученным. Затем, эта горечь вновь сменилась на радостную и человеческую улыбку. Именно с таким выражением лица он дрожащей рукой потянулся к своему королю и сам положил его набок – знак добровольного поражения…       Долгие секунды, которые для меня вообще были самой настоящей вечностью, этот парень просто молчал, не отрывая своих красных глаз от доски. А затем, когда ждать больше было нельзя, его руки медленно захлопали в ладоши.       – Хорошая игра, Итэр… Жаль, что до этого не сыграли…       – С… спасибо, – не знаю почему, но что-то заставило меня это сказать.       Это хлопанье начали подхватывать и остальные, и чем больше зрителей этому придавалось, тем сильнее Дотторе усиливал свои хлопки. Я только сейчас понял, как много народу здесь собралось! Клянусь вам, здесь был весь учительский состав, вместе с дисциплинарным комитетом!       – Он победил! Подумать только!       – Ну и дает!       – Оказывается, он еще и в шахматы играет. Вот же хитрец…       – Молодчина, Итэр! Что и ожидалось от превосходного писателя!       Лучше бы они просто хлопали в ладоши! Честное слово, это было лишним! Я чувствовал, как жар завладевает моими щеками, хотя еще несколько мгновений назад его там не было. Мне было стыдно поднять глаза, хотя я и знал, что вечно сутулиться не выйдет, а еще… Вдруг я понял, что у меня очень болит голова.       На свете был только один человек, кто мог сейчас меня успокоить, у нее всегда это удавалось, когда мне было трудно. Всем своим существом я чувствовал, что очень хочу увидеть Фурину, так почему бы не пойти к ней прямо сейчас? Конечно, мне еще надо было поговорить с Дотторе, чтобы обсудить наше «пари», но почему-то я был готов принять, что все это может и подождать до завтра. Нет, я серьезно, даже если сейчас скажут, что на нас падает астероид, я бы просто попросил его подождать до завтра, пока я не увижусь со своей девушкой.